Наш радиус метро кончался тогда станцией "Сокол". Дальше надо было ехать на троллейбусе (№6) в сторону речного порта до остановки "Водный стадион". Наверное, в то время это было лучшее место в Москве для водных видов спорта. Вдоль берега довольно широкого Химкинского водохранилища были расположены многоярусные трибуны, как на ипподроме, и последние сто метров перед финишем гонка проходила вдоль этих трибун. Эффектнее всего смотрелись финишные рывки "академичек"-восьмерок. "Последние десять гребков, - пискливым голосом выкрикивает в маленький, прижатый ко рту резиночкой рупор мальчишка-рулевой, - и-и-и:" Восемь катающихся на сиденьях-тележках гигантов, повинуясь команде, складываются в пружинистые комки. "Раз!" - комки с оттягом распрямляются во всю свою отборную длину, щедро вкладывая остатки энергии тренированных тел в резкое движение хищно изогнутых лопастей длиннющих - под стать лодке - весел. И лодка, как невесомая, как будто это просто тонкая яркая линия на серой поверхности воды разом смещается на десяток метров вперед к вожделенному финишу. "И-и-и:" - пищит рулевой, и пружины сворачиваются в новый цикл. Будто кто-то карандашом чертит прямую: прицелится, проведет отрезок, еще раз прицелится: А рядом еще один карандаш наперегонки с первым, и важно, кто быстрее прицеливается. А с трибуны болельщики (тогда еще не было фанатов), надрывая голоса, дублируют своей лодке: "и-и-и раз! и-и-и: два!" И на "Десять!" - финиш!

Тут же поблизости десятиметровая вышка, и низкие причальные боны для спортивных лодок, и просторные по тогдашним нашим понятиям эллинги, и тренировочные площадки, и какая-то гостиница там тоже, очевидно, была, поскольку столовая в здании под трибунами была большая и с раннего утра многолюдная. Но мы, прибывшие на динамовские сборы провинциалы, обладали, видимо в той ситуации самым последним приоритетом на фоне молодежной сборной Союза и многочисленных команд разных стран, приехавших на Международные дружеские игры молодежи, приуроченные к Всемирному фестивалю демократической молодежи и студентов. И поселили нас не в гостинице "Москва" и даже не в корпусе под трибунами, а прямо у берега в пляжной раздевалке.

Это был длинный фанерный сарай с земляным полом и белеными стенами, разделенный пополам фанерной перегородкой, в которой были провернуты многочисленные маленькие дырки на уровне глаз для подглядывания в женскую половину, в большинстве заклеенные с той стороны. И наши старшие товарищи по команде сразу же с энтузиазмом приобщились к этой забаве. Помещение было довольно просторное, без окон, освещалось подвешенной под потолком лампочкой. Все свободное пространство было заставлено узкими железными койками. И еще навсегда запомнился царивший там запах - нестерпимой крепости запах дуста, того самого ДДТ, за который автор получил Нобелевскую премию, и который потом стали обнаруживать даже в костях глубоководных рыб. И в моих костях он тоже, конечно, присутствует, поскольку кроме всего прочего дышал я два десятка ночей этим воздухом, густо напоенным смертельным для всех клопов и тараканов ароматом. Куда оно ушло, это романтическое время, когда казалось, что физика и химия решат все наши проблемы навсегда?

Жили мы в этом сарае вместе с нашими взрослыми байдаристами и входившими в состав нашей юношеской динамовской команды каноистами из Киева и Николаева. Украинские ребята были заметно взрослее и крупнее нас - казанцев, и как-то вольнее, лучше одеты, лучше раскормлены, менее суровы и мобилизованы, чем мы, разговоры вели о развлечениях и модных тряпках, что было для нас удивительно.

Но главное место для нас, конечно, было не гостиница и даже не столовая, хотя столовая эта была, быть может, самой большой роскошью во всем мероприятии. Главным местом был эллинг, плот, просторная акватория Химкинского водохранилища с множеством разнообразных гребных судов поблизости, белыми парусами у противоположного берега и важными красавцами-теплоходами вдали у речного порта.

На этот раз мы привезли с собой только весла и подушки под колено, лодку нам дали на месте. Конечно, не самую новую, но все же настоящий "Struer". Красивый спорт - гребля: синее небо, бликующая солнечными зайчиками вода, белопенный гребешок волны у носа лодки, ну и сама лодка, стремительная красавица с изящными обводами из жесткой краснодеревой фанеры, вылизанная и отполированная, легкая и звонкая как скрипка. Стоит нам со Стасом зацепить у самого носа кончиками наших клееных весел воду и соскучившимися по настоящей работе мышцами потянуть водную поверхность к себе, к бедру, к опертому на подушку колену, сначала как бы шутя, а потом со все возрастающим усилием так, чтобы в конце гребка не было холостого хода, и лодка заскользит вперед, по-кошачьи мягко вписываясь в гуляющую по заливу зыбь, или звонко резонируя на пощечины мелких ветровых волн. Замечательная была лодка, никакого сравнения с нелепым фанерным пельменем, на котором мы в этой же акватории завоевали свое право на уважение. И тренер нам достался замечательный: Владимир Силаев. Брат его, Александр Силаев был одним из сильнейших каноистов Союза, а значит, и мира.

Я много в жизни был счастливым. Говорят, что это - генетическое свойство человека, счастливость, и оно передается по наследству. Я думаю, что сам получил его от отца - он был веселый и жизнерадостный человек, и я очень надеюсь, что оно, это свойство, проявится и во внуках. Иногда только через годы, только в воспоминаниях осознаешь, как был счастлив когда-то, но довольно часто я нес в себе это чувство вместе с его осознанием, сразу смотрел на себя счастливого со стороны, радуясь, побаиваясь и сожалея, что так быстротечно время.

Ну а в том августе все было определено вполне официально: защищать в Москве честь своего спортивного общества на первенстве Союза, да еще параллельно с Фестивалем молодежи - это было декларированное всеми масс-медиа, общепризнанное, несомненное счастье.

Оно и вправду таким было. Мы играючи несли нашу темно-вишневую, поблескивающую полированными боками красавицу на пирс, привычным движением ставили ее на воду, тщательно уминали кулаками ямку в подушке под колено, дружно разом залезали по местам, положив весла поперек бортов так, чтобы они опирались на доски пирса, вставали в рабочую позу: я - справа впереди, Стас - слева, сзади, наружный отгребал немного, чтобы отойти от края плота, и тогда уж, сначала без усилия, просто разминая суставы и входя в ритм, еще в пол-лопатки и с короткой проводкой гребли в сторону, противоположную трибунам, на наш обычный полигон, где поменьше тренирующихся, а соответственно и тренерских моторок. Нас тренер сопровождением на моторной лодке, конечно, не баловал, но план тренировок, расписанный по дням, у нас был, два раза в день мы выходили на воду, и на каждый раз было подробное задание: что именно отрабатывается на этот раз, сколько ускорений, в каком темпе, сколько всего километров. И надо сказать, что регулярные занятия хоть и по немудреной, но все же системе, очень быстро давали результаты, с каждым разом мы чувствовали себя все уверенней и профессиональней. Уже через неделю с высоты достигнутого мы сами месячной давности на своей нелепой фанере представлялись себе неумелыми и беспомощными провинциалами. Вот теперь мы бы не позволили соперникам достать себя на третьем круге!

Есть и еще одно прекрасное свойство работы под руководством тренера - это переложенная на него ответственность. Не надо самому думать, что еще ты мог бы сделать для победы. Отмахал свои километры, выложил, не жалея, все остатки энергии мышц в последний плановый спурт, и со счастливой расслабленностью, с чувством выполненного долга машешь тихонечко веслом в сторону базы, наслаждаясь легким скольжением лодки и приятно холодящим потное тело ветерком. И дальше, может быть, самые лучшие, безмятежно счастливые минуты - на пирсе, пока купаемся тут же, прыгая в воду с края плота, а потом обсыхаем, не торопясь уходить, наслаждаясь, растворяясь всеми чувствами в этом многомерном ласковом и радостном пространстве. Глаза видят легкие облака на высоком небе, мелкие волны, трепещущий флаг на мачте у финишного створа, трепещущие подолы цветных маек на девушках, несущих над головами к воде изящную парную двойку. Можно закрыть глаза, но окружающий мир останется в шуме ветра в ушных раковинах, плеске волнишек о низкий край пирса, в звонкой болтовне и смехе этих рослых девушек, в обрывках прилетающих с разных концов плота разноязыких разговоров, в дальнем тарахтении моторных лодок. Да если и не слушать, то есть еще всей обнаженной кожей благодарно принимаемая упругая ласка влажных воздушных струй и явно осязаемое прикосновение солнечных лучей и, сверх того, неосознаваемый, но, может быть, самый действенный, основа счастливого настроения, тонкий букет запахов летней воды и с того берега прилетевших ароматов трав, ивняка и прибрежных сосняков.

А какие люди ходят по пирсу! Вот восемь гигантов в одинаковых сине-белых майках (наши - динамовские!) несут на поднятых вверх руках бесконечной длины академическую лодку-восьмерку, а сзади ими детским голоском командует мальчишка-рулевой в яркой кепочке с огромным солнцезащитным козырьком, с широким ремнем на поясе, к которому пришит по окружности длинный мешочек-кошелек, но это не для денег, а для дроби, которую насыпают туда перед контрольным взвешиванием, чтобы рулевой не оказался легче положенного. Академисты идут тихонько вдоль края плота, а рулевой все молчит, выбирает, где лучше садиться. Наконец, выкрикивает с комичной суровостью: "Стой", - и вся колонна замирает. "Опускай", - мощные рычаги мускулистых рук синхронно, в пошаговом режиме - раз, два, три - сгибаются, наклоняются, как детали хорошо отлаженного механизма, и вот уже лодка всей своей длиной сразу ложится на поверхность воды у края плота. Дальше недолгая суета с установкой весел в уключины, с зашнуровкой ступней в туфлях, с пробным катанием тележки - сидения. Рулевой уже на месте, нетерпеливо опрашивает о готовности: "Первый номер, готов? Второй:" Самим им отойти трудно - весла с одной стороны всей своей трехметровой длиной лежат на досках пирса. Но помощников хватает, девушка в явно заграничной яркой майке по своей инициативе осторожно отводит лодку от края, держась за лопасть одного из весел. Оттолкнула, положила лопасть аккуратно на воду, машет рукой, смеется и кричит что-то не по-нашему, и все восемь молодых лиц отвечают ей улыбками и криками "Спасибо", и только рулевой по-прежнему суров и собран - кто-то же должен всегда следить за порядком на судне! Команда загребному - и вот уже длинная как сабля "академичка" медлительно разворачивается на курс, показывая нам узкую спину рулевого, еще более узкую на фоне широченной груди восьмого номера, и вдруг, как призрак, начинает стремительно уменьшаться и в считанные секунды растворяется в бликующем водном пространстве.

А на другом конце плота под этим радостным солнцем - крики и слезы. Кричит тренер, грубо ругает двух своих подопечных девушек. Девушки статные, красивые, с симпатичными интеллигентными лицами, с ними рядом совершенно неуместны слова, которыми облегчает душу расстроенный тренер (но не мат, конечно. В наше время непечатный лексикон в женском присутствии использовали только подонки). Жалко, конечно, лодку, вот она лежит на плоту рядом с ними, светлым деревом и изящными линиями похожая на музыкальный инструмент, импортная распашная двойка, как явствует из причитаний тренера, совсем новая, первый раз спущенная на воду для пробы, для подготовки к гонке, и вот сразу же безнадежно разбитая. И действительно, вся передняя часть до самой платформы второго номера распластана на досках пирса длинной вытянутой мочалкой из узеньких лент краснодеревой дранки. Девушки в упоении восторга от новой лодки не заметили железного буя и врезались в него, в самую середину, прямо красным шариком, венчавшим острый нос их красавицы. Тонкая упругая оболочка от лобового удара потеряла устойчивость и сложилась, разойдясь по сторонам узкими полосами, как штаны Пьеро.

Вот принесли почти такую же, как наша лодку двое, на наш взгляд, уже пожилых гребцов. Деловито, почти без слов, положили ее на воду, устроились на своих местах и споро, сразу в хорошем темпе ушли на тренировку. Мы не подходим, смотрим издали, хотя, можно сказать, знакомы. В прошлый раз не оказалось на месте нашей лодки, нам разрешили взять другую, похожую. Вернувшись с тренировки, мы обнаружили, что на пирсе нас ждут двое уже готовых к выходу с подушками и веслами коллег. Запомнилось уважительное отношение с их стороны - не было ни демонстративной торопливости, ни упреков. Подождали спокойно, пока мы вылезем, сели в лодку и также вот споро ушли. Потом нам сказали, что это олимпийские чемпионы Мельбурна: Павел Харин и Грациан Ботев.

Проходили мимо широкоплечие байдаристы, легко неся в одной руке весло, в другой прижатую к плечу легкую байдарку, клали ее на воду, и вот уже это не человек и лодка, а мощный водоплавающий кентавр легко скользит по поверхности воды, от избытка силы виляя из стороны в сторону при каждом гребке узким, как хвост сороки, задом.

Над плотом разноязычный говор и несмолкающий смех. Еще бы, ведь здесь только отборные люди, отобранные сначала на спортивную дорожку в жизни своим активным характером, душевной подвижностью, оптимизмом, а потом еще раз пошедшие предварительные этапы и прикидки, чтобы попасть уже на эти соревнования. Невиданные, непривычно яркие, с надписями и картинками заграничные майки и плавки, легкомысленные шапочки и цветные прозрачные козырьки, мускулистые, стройные, бронзовые от загара тела. Все молодые, красивые и сильные, дружелюбные и веселые. Какое счастье быть частицей этого мира, этой прекрасной жизни.

К хорошему быстро привыкаешь. Там, на плоту, на гребной базе "Динамо" я воспринимал это окружение как нечто вполне естественное, как воздух и солнечный свет, и только позже, уже дома в Казани пережил буквально потрясение, попав днем в городскую баню (жили-то мы тогда в коммунальных квартирах, где ни душа, ни ванны и в помине не было). Господи, каким сборищем карикатурных уродов показалась моим, привыкшим к иному окружению, глазам обычная банная публика в обнаженном виде: дряблые мышцы, бледная серая кожа, кривые тощие ноги, висячие животики, кошмар с полотна Босха.

После тренировок - обед в общей столовой под трибунами вместе с раскованными иностранцами и нашими суровыми чемпионами, за столами с белыми крахмальными скатертями, тонкими стаканами в мельхиоровых подстаканниках, строгими официантками. В кассе на выходе на оставшиеся от обеденного талона деньги можно взять шоколадку или пачку-другую московского печенья - по нашим казанским меркам, лакомство редкостное, а тут - хоть три раза в день.

Ближе к вечеру еще один выход на воду, закрепление утреннего урока, и только потом - свободное время, и можно поехать в город. Однако первое посещение столицы Всемирного фестиваля молодежи разочаровало. Да и трудно было ожидать чего-то другого. Уж больно раздули наши газеты и радио это событие, наобещали нечто невообразимо яркое и звонкое, песни и танцы, непрерывный восторг без границ. А тут тихие, почти пустынные предвечерние улицы, просторная Красная площадь с редкими группами прохожих, по виду, провинциалов, вроде нас, тоже, видимо, ищущих основное русло праздника. В устье улицы 25 октября вдруг, как пылевой вихрь на асфальте, закрутился сгусток людей. Мы оказались рядом, протолкнулись к центру толпы: маленький чернявый иностранец раздавал всем желающим свои визитные карточки, и люди с жадностью за ними тянулись: "И мне, и мне!" Мне тоже хотелось, но тянуть руку и кричать казалось стыдным. А пачка карточек таяла на глазах. Вот осталась одна, последняя, чернявый задумался на секунду, потом поднял ее вверх и, перекрикивая шум, спросил: "Who speak English?" На миг все замолчали, и я успел всунуться в эту паузу: "I speak English", благодаря чему вожделенный подарок достался мне. Это был, пожалуй, первый в моей жизни случай полезного использования любви к иностранному языку, хотя польза, конечно, символическая - раздачей карточек толпе аборигенов все и кончилось, никакого общения не получилось, и траектория жизни бесконечно далекого от меня индийца, по целому клубку случайностей прошедшая рядом с моей, так с ней и не соприкоснулась и снова ушла в совсем другие измерения.

В центре города во многих местах были вывешены флаги, лозунги с приветствиями гостям фестиваля, плакаты с "Миру-мир" и "Мир победит войну". На плакатах крупным планом, широко улыбаясь, шли нам навстречу "дети разных народов", все с фестивальными значками на ярких майках, но на тротуарах в этот тихий час попадались, в основном, только наши милиционеры. Расплавленная лава праздника, так заманчиво представляемая в газетах, может быть, где-то и текла, где-нибудь в концертных залах или эстрадах парков в назначенные часы, но на улицах этого не ощущалось.

Насколько мы были тогда суровыми провинциалами очень ярко показывает такой случай. В одно из вечерних посещений столицы мы со Стасом потеряли друг друга. Я благополучно вернулся к положенному сроку в наш барак. Время шло, темнело, а Стаса все не было. Я уже начал беспокоиться. Вернулись из города Николаевские охальники и тоже заметили намечающееся опоздание моего напарника. Дело в том, что в бараке общим голосованием были установлены суровые правила распорядка, в частности, отбой в десять вечера. Николаевские амбалы были самыми большими ревнителями этого порядка. Около десяти тщательно проверяли, все ли на месте. Если кого-то не было, в воздухе повисало злорадное ожидание. Ровно в десять выключался свет. Окон в бараке не было и все погружалось в кромешную тьму и напряженную тишину. Долго ждать, обычно, не приходилось, злостных гуляк не было, опаздывали на минуты. Вот опоздавший тихонечко проскальзывал в дверь, несколько секунд стоял, привыкая к темноте и с надеждой вслушиваясь в тишину, и успокоенный начинал на ощупь бесшумно пробираться к своей койке. Ему давали раздеться, и тут щелкал выключатель, загоралась голая двухсотсвечевая лампочка под потолком и вся орда с ревом и свистом кидалась на нарушителя. Беднягу растягивали животом на кровати, снимали трусы, и палач под поощрительные крики и улюлюканье толпы с пристрастием бил провинившегося по голому заду тяжеленной китайской кедой.

И вот такая опасность нависла над моим товарищем. А он, не найдя меня, решил возвращаться домой один, но, пошарив в кармане, с ужасом обнаружил, что все наши деньги остались у меня, а у него после метро оказалось всего 30 копеек, тогда как билет на троллейбус до водного стадиона стоил в два раза дороже. Проехать без билета - и мысли не было. Но плата за проезд тогда зависела от расстояния. И он решил лишнее расстояние пробежать на своих двоих. Вот бежит он по асфальту вдоль Ленинградского шоссе, автобусы и троллейбусы проносятся мимо. Пробежал одну остановку, другую, заскочил в троллейбус, спросил кондукторшу: "Сколько стоит до Водного стадиона?" Много, еще бежать надо. А время поджимает, совсем немного до десяти осталось, до китайской кеды. Но и сил уже нет дальше бежать, сел в автобус и, какое счастье, как раз 30 копеек за проезд потребовали. Успел мой Стас к выключению света, другого в тот вечер пороли.

На первенстве Союза шли мы тысячу метров вместо "десятки", на которую сначала готовились. В финал мы пробились, но в финальном заезде выступили неудачно, отчасти как раз потому, что не умели стартовать на короткой дистанции: замешкались, попали в "отработанную воду" за другими участниками и с нашим воробьиным весом (не много больше ста килограмм на двоих) выбраться на свободную дорожку уже не смогли. Хотя выглядели не хуже других, проиграли предпоследним одну десятую секунды. А первая динамовская двойка, братья Богатыренко, на нашей дистанции стали чемпионами Союза среди юношей.