Деньги приобрели вдруг незнакомую раньше значимость. При социализме они были просто талончиком на выдачу пайки - продуктов и промтоваров. Теперь они открывали новые возможности. Появились обменные пункты, где можно было купить доллары и другую валюту.

Поначалу страшновато было в них заходить, все казалось, что кто-то следит сзади, схватят на выходе, ограбят или - того хуже - запишут. Было чувство, что совершаешь какое-то преступление. Не то перед Родиной, не то перед покойным социализмом - родным нашим прошлым, куда от него денешься, обменивая наши красивые на их трижды проклятые зеленые. С душевным трепетом я стоял в короткой очереди к окошечку обменного пункта у Дома офицеров, а когда купил свои первые двадцать долларов, вышел, вскочил на велосипед и оглянулся первый раз только после второго поворота. Сумма казалась мне очень значительной. Пятидесяти, а тем более ста долларовые купюры я тогда вообще не воспринимал как сущее. Они еще не вошли в мир моих реалий. Как это ни печально для моего, в общем-то, очень патриотичного сознания, но все же настоящим символом свободы для меня, как и для большинства моих соотечественников, стал свободно продающийся доллар.

Мою самую первую двадцатидолларовую бумажку я получил в письме от друга по переписке из Америки. Но это были еще не деньги, а просто подарок, и я передарил его дочери на рождение внука. А с покупкой первой купюры в обменном пункте деньги впервые стали для меня деньгами, средством пусть очень скромной, но все же независимости. И где-то тогда во мне зашевелилась старинная, давно вроде бы, угасшая мечта - поехать по дорогам благословенной Европы на велосипеде. Как семечко, много лет пролежавшее в холодной и сухой земле, она хорошо сохранилась и при первом же теплом дождичке дала зеленый росток.

Не скажу, что я сразу же и взялся за ее реализацию. Отнюдь. Первые доллары мы истратили на новый холодильник, а английским я занимался ради того, чтобы пробиться на международные конференции, да и просто для удовольствия общения с моими американскими корреспондентами. Но все же из семечка мечты постепенно вырастало намерение. Оно становилось реальным по мере выполнения работ с заводскими коллегами. За договор платили деньги, мы с сыном меняли их на доллары, постепенно стало казаться, что на эти деньги можно что-то сделать.

Я, было, написал сначала: становилось ясно, что денег хватит. И тут же вспомнил, насколько, на самом деле, все было неясно. Не было никакого представления ни о том, как и чем ехать, ни о том, как получить визы, ни о ценах, ни о порядках на дорогах в европейских странах. Был чистый лист и страх провинциала перед блеском мировых столиц.

Три года это предприятие было главным мотором моей жизни, первым приоритетом, постоянным объектом работы мысли и фантазии. И много радостей оно мне принесло.

Самым страшным было полное отсутствие информации. И не понятно, что делать? Начало пути открыл мне Сергей Кузнецов, один из ведущих велотуристов России. Он принёс список адресов зарубежных велотуристских организаций и, что было не менее ценно, листки-отчёты известного Волгоградского туриста Протопопова о его совсем недавних поездках по Европе на велосипеде практически в режиме привычного для меня горного похода с палаткой и примусом. Он сделал как раз то, что хотел я и, главное, знал, как это можно делать. Вот с того момента поверил и я в реальность моего начинания. И хотя вера эта была очень слабой и много раз дышала на ладан, все же теперь это была уже не мечта, а рабочий проект, занявший постепенно главное место в моей жизни.

Я начал писать письма. В десятки адресов, в разные страны, в Европу и Америку, по странице - полторы текста на английском языке. В каждый адрес своё, с особыми, эксклюзивными, как нынче говорят, аргументами и комплиментами, но с одинаковой просьбой в конце: пришлите, пожалуйста, вызов в свою прекрасную страну и не забудьте написать в нём, что Вы обеспечите нас жильём и всем необходимым полностью за свой счёт. Так надо, чтобы дали визы. Так мне объяснили в нашем университетском отделе международных обменов.

Желающим выучить английский бесплатно - пишите письма. Про Big Ben и Dickens'a в Англию, про Beethoven и Haine во Frankfurt am Main и Munhen, про Notre Dame de Paris во Францию и Coliseum в Италию и у Вас очень скоро не будет проблем с языком. Недавно мне попались на глаза эти мои письма. Я перечитал два - три с удивлением и гордостью за себя прошлого - видно, что автором движет сильное чувство. Одно из них даже опубликовали в английской газете "Cycling to-day". Но все было тщетно - вежливая Европа отвечала мне вежливыми отказами в красивых конвертах. Или не отвечала вовсе. Я начал после Нового Года и весь февраль и март получал в разной упаковке (электронной почты еще не было) одинаково безнадежные отказы.

Я уже стал терять надежду, когда восьмого апреля в обалденно солнечное, бушующее весной воскресенье, вернувшись из загородной прогулки весь наполненный радостью и светом, я достал из почтового ящика большой официальный конверт с эмблемами французской федерации велотуризма (FFCT). В конверт были вложены несколько сшитых скрепкой листочков - памятка для путешествующего по Франции на велосипеде - и маленькая записка. Написанные корявым почерком несколько слов по-английски сообщали, что официальное приглашение будет выслано в ближайшее время. Господи! С сопливого детства я не испытывал такой радости! Я прыгал на одной ножке и припевал: Франция, Франция мы едем во Францию! Франция была пределом моих мечтаний.

И действительно, скоро пришла ослепительная официальная бумага с водяными знаками и символикой FFCT, в которой ниже перечисленные мсье приглашались на Международную неделю Федерации, имеющую место быть в городе Lons-le-Saunier в первой декаде августа 1995 года. Я прочитал ее не сразу, отдыхая от переживаний после каждой строчки. Как торжественная музыка звучали в уме красиво напечатанные латиницей наши с сыном имена с предшествующим Monsieur.

Но, к моему величайшему огорчению, сроки в приглашении были ограничены одной этой неделей, что нас никак не устраивало, и к тому же имена наши напечатаны с ошибками.

Казалось почти святотатством просить переделки такого прекрасного документа. С душевным трепетом в ответном письме, после бессчетных благодарностей и извинений я просил добавить по неделе срока с каждой стороны недели слета и усилить фразу о том, что нас обеспечат устройством и снабжением.

Вспомните девяносто пятый год. Наглость рэкетиров, ногой открывающих двери к начальнику райотдела милиции, общую беззащитность перед инфляцией, ваучерами, братками, непредсказуемым завтра. Еще не закрывались металлическими дверьми подъезды, загаженные лифты, взломанные почтовые ящики. По телевизору показывают выброшенные в овраг груды вскрытых зарубежных писем - почтовые клерки искали вложенные доллары. А я как манны небесной, как согласия любимой жду конверта из Франции. Усилил железной полосой дверку ящика, чтобы нельзя было вскрыть просто руками - это против мальчишек. Можно бы пойти на почту и предупредить, чтобы оставили письмо из Франции у себя, не бросали в ящик, а только сообщили мне, но ведь могут подумать, что деньги жду, не вышло бы хуже. Каждый день с замиранием сердца открываю дверку ящика и для надежности ощупываю рукой холодное нутро, хотя и знаю, что слишком рано еще ждать, почти месяц везет до Парижа письмо наша почта.

И все же пришло оно, долгожданное! Не позарились на него на почте и в дороге не потеряли. А в нем такая, как я просил, бумага: нас приглашали на три недели в августе для участия в международной встрече, и хотя и довольно туманно, но все же обещали за свой счет обеспечить всем жизненно необходимым. Первый шлагбаум на дороге во Францию был открыт.

Но воспользовались мы этим далеко не сразу. Сначала Миша защищал свой университетский диплом, потом сразу сдавал экзамены в аспирантуру. В тот год почему-то была нервная обстановка с призывом в армию, и наш университет решил принять аспирантов, не дожидаясь начала учебного года. Так что за визой в Москву я отправился только четвёртого июля, когда до начала срока приглашения оставалось меньше месяца.

Это отдельная, полная драматизма, радостей и огорчений тема - поездки в Москву за визами. То было лихое время безудержного мародерства. Великий и могучий Советский Союз почил в бозе, и хлебнувшие свободы через край коммунисты и беспартийные пустились в дикий дележ ставшего вдруг бесхозным общественного имущества. На глазах падких на халяву граждан развесистой клюквой поднимались гигантские пирамиды, из недр райкомов и обкомов, как джинны из бутылок, материализовались банки и состояния, бизнесмены и депутаты, нефтяные магнаты и алюминиевые короли. Как грибы из-под земли на каждом шагу вырастали ларьки и торговые точки всех видов и размеров. Деньги жгли руки, дешевели каждый день, цены приближались к миллионам. Мир социальной справедливости и коммунистического завтра на глазах линял, превращаясь в огромное торжище, сборище продавцов и рэкетиров, мошенников и лохов, юных миллиардеров и пожилых интеллигентных бомжей. Поезда были забиты везущими в необъятных сумках турецкий (польский, китайский) товар женщинами от семнадцати до семидесяти лет и парнями с черными сумками, с которыми они не расставались даже в туалете. Коробейники со всякой мелочью, бригады карточных мошенников текли через вагоны непрерывным потоком.

Вот и я, положив в карман джинсов под носовой платок заветные пятьсот долларов - сумма еще год назад выглядевшая совершенно фантастической, и закинув за спину полупустой рюкзак со спальным мешком и бутербродами - чтобы быть полностью автономным в дороге, тёплой ночью четвертого июля девяносто пятого года отправился через спящий в летней полутьме город на транзитный поезд в Москву. Это и было, пожалуй, настоящим началом нашего путешествия, первым выходом на маршрут.

Приехал в Москву к вечеру во вторник, а среда оказалась в консульстве не приемным днём.

На задах фешенебельного здания французского посольства на Якиманке (тогда ещё улица Димитрова 43), на замусоренной асфальтированной площадке у высоченной металлической решетки консульства топтался в одиночестве московский хлыщ. Он и разъяснил мне, провинциальному недотёпе, что принимают четыре дня в неделю с полдесятого утра до часу, что записывают на сдачу документов уже на август, что нужно заранее купить страховку и билет, что билеты на Париж давно распроданы и вообще, таких как мы, там не ждут - визы дают только представителям организаций, имеющих деловые связи с Францией, и деятелям культуры (по его взгляду я понял, что он относит себя к последним).

Я слушал, и внутри у меня все падало и пустело. Куда я, со свиным рылом да в калашный ряд! Со своими жалкими пятьюстами долларов, когда один билет до Парижа, как явствовало из приклеенной к забору рекламки, стоил почти эту сумму. Со своим старым драндулетом, кто же возьмет такое в самолёт, летящий в Париж!

Последняя мысль была моим постоянным ночным кошмаром. Во сне я развинчивал свой велосипед на части и без конца складывал из них разные комбинации, пытаясь уложиться в минимальный размер. Я даже разрезал мысленно раму, делал ее складной, но не сложишь же колеса, а они тоже не умещались в аэрофлотовский стандарт багажа. Возьмут - успокаивал меня Сережа Кузнецов. - Раньше мы просто снимали руль и педали, а остальное складывали в большой чехол и возили без звука. Не возьмут, конечно - категорически ответили мне в казанской кассе Аэрофлота. Нужно сделать запрос за три дня перед отлетом и тогда - в зависимости от заявленного багажа - солидно информировали в офисе Трансаэро на Манежной площади. Да не волнуйтесь, все будет в порядке, куда они денутся, - заверила кассирша в агентстве на Аэрофлотовской. Велосипеды - была ключевая проблема, без велосипедов пропадал весь смысл поездки. Я просыпался ночью от жаркого прилива страха - а если в последний момент, уже при посадке выяснится, что все-таки нельзя, в правилах же черным по белому написано, что размер багажа не должен превышать 90 см! Что тогда?!

Это был главный страх, страх номер один. А всего их была тьма, джунгли. В Казанской кассе сказали, например, что билет без визы не продадут, а в международном отделе университета - что для получения визы нужно иметь страховку и обратный билет. Но визу могут и не дать, а билет назад не принимают, что же тогда все эти фантастические деньги пойдут прахом? А страховка - медицинская страховка - это что еще за страшилище? И сколько же такое может стоить при их ценах на медицину?! И еще - а вдруг наших денег вообще слишком мало! Вдруг ТАМ все так дорого, что мы через три дня останемся без единого пфеннига при полной невозможности поменять срок возвращения?

Я совершенно измучился, плутая по этому темному лесу неизвестности, все время натыкаясь в потемках на что-то растопыренное и враждебное. Сколько нервов на этом сожжено. И ни одной тропиночки. Где-то же должны быть следы Павла Протопопова, пытался я с ним аукнуться, но ответа не получил. Шарахался в разные стороны, изучал расписания и цены железной дороги, морских паромов из Питера и Калининграда, международных автобусов. Звонил во все московские представительства разных авиакомпаний. Но везде называли такие цифры, что у меня опускались руки, и голос не слушался что-то спрашивать дальше.

Та среда пятого июля 1995 года осталась в памяти одним из самых грустных дней моих путешествий. Покинув площадку у консульства, я еще долго бродил по запущенной на редкость немноголюдной Москве. Парило, временами брызгал теплый дождичек, но я робел прятаться в роскошные новые магазины. В этом городе кричащих витрин и новомодных белых дверей, дорогих машин, бросающих в глаза пыль с грязных обочин, я чувствовал себя сломленным, нелепым и жалким со своими претензиями на крошки от пирога того мощного зверя, который, чувствовалось, тут живет и ни с кем делиться не привык.

Остановился я на квартире Сани В*. Сам он был в плавании, семья на даче, все три комнаты и телефон в моем распоряжении. Позвонил однокурснику Славе Р*., он подобрал меня на своем видавшем виды "мерсе" и повез через жуткие автомобильные пробки на набережной (какой-то ремонт на магистрали - все в объезд) в гости к дочери. Там, в тесной однокомнатной квартире мы вдоволь наигрались в разбойников с его внуком, насмеялись до слез над моим французским произношением (дочь у Славы переводчица) и выяснили мимоходом, что страховка стоит всего 70 центов в день, да и те можно вернуть назад, если не соберешься ехать.

И на другой день я явился к железному частоколу французского консульства уже совсем другим человеком, побывавшим в нокдауне, но снова твердо стоящим на ногах. Моросил мелкий дождь, будущие мсье и мадам, всего человек 30, столпившись у калитки, молча прижимали друг друга к ее толстым железным прутьям, вдоль забора от этой толпы уходила очередь, встал в нее и я. Загремели запоры, из калитки вышел француз. Толпа, было, ринулась в открывшуюся щель, но француз загородил собой проход и стал повелительно выкрикивать что-то по-своему, пока жаждущие не образовали некое подобие колонны. Внутрь пускали только тех, у кого были выданные на этот день анкеты. Нахалов француз выталкивал в сторону, не глядя в бумаги, которые ему совали, решительно и грубо. Вся операция заняла не более пяти минут.

После этого другой француз поставил столик сразу за железными пиками забора и стал выдавать анкеты оставшейся очереди: на каждый представленный паспорт - по два бланка на французском, отрывая их от толстой книги. Получил и я свои четыре бланка со сроком явки 21 июля. Вот и все, можно уезжать домой, всех дел на полчаса.

Но трудно уйти сразу, приехав так издалека, и я стал искать, что бы можно было сделать здесь еще. У женщин из страховых агентств, сидящих тут же за столиками под большими зонтами, я выяснил, что страховку можно будет купить в последний момент перед входом в консульство. Еще бы узнать, как заполнять анкету - вопросы по-французски, да если бы и по-русски, разве угадаешь сам, чего от тебя хочет изощренная чиновничья изобретательность. С удивлением обнаружил, что смуглый парнишка из Пакистана заполняет анкету с вопросами по-английски. Оказывается, есть и такие, но нам и не предлагали. С английскими вопросами начал заполнять (на подоконнике, в соседнем подъезде, где не капало) свой бланк, но скоро с ужасом обнаружил, что обратная сторона бланка работает копиркой, и я испортил второй экземпляр. К счастью, француз еще не убрал своего столика за решеткой, и я вымолил у него замену. У того же парня узнал, что если запущенные с утра пройдут быстро, то около двенадцати могут пустить дополнительную партию из тех, у кого все документы готовы. То есть все можно сделать за один день! На том же подоконнике, вместе с другом - пакистанцем заполнил сырые от дождя анкеты. Все по-французски, можно, наверно, и по-русски, но я на это не решился. Еще дома добыл копию старого бланка и попросил работавшего в Алжире товарища написать ответы. Купил-таки медицинские страховки, чтобы все было готово. Но в этот день вторую партию так и не пригласили. Не знал я еще, что можно попроситься самому, сославшись, что приехал издалека, к этому французы относятся с уважением, идут на поблажки, только надо сразу прописку показывать. А нахальных москвичей не любят, реагируют очень жестко.

Тепло распрощались с парнишкой из Пакистана, для меня это был первый случай, когда я реально воспользовался разговорным английским и мне это очень понравилось.

И вот через две недели я снова здесь, перед островерхой железной оградой французского консульства, но теперь уже в роли срочника с готовыми документами. Невыспавшийся, прямо с вокзала. Что-то секретное взорвалось в Арзамасе, близко никого не пускали, наш поезд чуть не сутки загорал в сельском тупике в Чувашии и только на вторую ночь с бешеной скоростью застучал колесами, допущенный, наконец, на магистральный путь к Москве. Пришлось побриться в вокзальном туалете, сдать рюкзак в камеру хранения и сразу на улицу Димитрова. Опять толкучка перед входом, гортанные команды охранника, клацание засова на калитке, решетчатый коридор, еще одна такая же калитка из высоких железных прутьев, широкая лестница консульства. Нам налево, в тесный, полукругом идущий вестибюль, слева окна во двор, справа семь или восемь окошечек в стене для приема документов. Ко всем уже длинные очереди. Оказывается, все приготовления можно сделать прямо здесь - и бланки получить и заполнить анкеты - на стене образец с расшифровкой по-русски. Так что все мои предыдущие мучения были просто от недостатка информации. Опытные люди имеют при себе даже ножницы и палочки клея, чтобы приклеить фотографии.

Молодая женщина в окошечке приняла мои документы, пролистала, куда-то стала звонить. Я с трепетом ждал, я уже видел, как бескомпромиссно они возвращают не устроившие их бумаги - нет, и ни просьбы, ни слезы - не аргумент. Послушала трубку, сложила все стопкой и отодвинула - ждите у первого окна. О Господи, перекрестился я про себя и вроде даже светлее стало в этом узком, забитом озабоченными людьми пространстве, стал виден солнечный день за окном. Первое окошко это для тех, у кого все в порядке.

Счастливый и расслабленный сел я в жесткое, как на вокзале кресло к двум десяткам других людей, тоже ждущих получения виз. Время от времени первое окно открывалось и оттуда не очень громко и очень исковеркано, так что нужно было прислушиваться с напряжением, выкрикивали фамилию. Человек вскакивал с кресла и торопился к окошечку, на ходу доставая деньги - 190 тысяч рублей (200 франков), желательно, без сдачи (тоже надо было знать заранее!). Приятно было сидеть среди этих полных достоинства сограждан и спокойно ожидать своей очереди. Правда, дважды открывалось окно N2, к нему тоже вызывали. Там люди подолгу что-то объясняли, мужчина на повышенных тонах, женщина со слезами и визгом, но оба, видимо, безрезультатно. Это немного щекотало нервы, хотелось спрятаться среди остального большинства.

Прошло с полчаса, я с удовольствием отмечал, как получают визы стоявшие впереди меня по очереди на сдачу документов, значит, скоро и я. Потом стали выходить к окошечку и те, кто стоял позади и даже стоявшие совсем уже в конце. И чем больше становилось вокруг меня свободных кресел, тем пустее и тоскливей делалось внутри. Все напряженнее я прислушивался к картавому голосу из окошечка, но меня, видимо, даже не потрудились уведомить об отказе. Уже совсем опустел узкий вестибюль консульства, вокруг меня на креслах никого не осталось, охранник прошел с улицы в конец зала, на ходу говоря по мобильному телефону. А я все сидел один, раздавленный унижением, с озлоблением и вызовом глядя на наглухо закрытое окно номер два. И вдруг первое окошко с треском распахнулось и гортанный голос выкрикнул из него нечто ни с чем не сообразное. Со снова вспыхнувшей надеждой я попытался сложить эти звуки в мою фамилию, но только когда выкрикнули снова, нетерпеливо и раздраженно, я понял, что это все-таки меня и через секунду уже совал внутрь намокшие в кулаке деньги. Однако женщина внутри отсчитала половину купюр и выбросила их мне назад вместе с паспортами. Окошечко с треском захлопнулось, я остался один в пустом, залитом солнцем вестибюле, еще не веря окончательно своему счастью.

Мне не хотелось бы разочаровываться здесь, на глазах у охранника с телефоном. Я вышел во двор, в полном одиночестве миновал никем теперь не охраняемые железные калитки, причем долго не мог справиться с засовом, пока не понял, что он не закрыт, через замусоренную площадку отошел к подъезду соседнего дома и только там дрожащими руками открыл верхний паспорт. Паспорт оказался Мишин, и в нем на восьмой почему-то странице всеми цветами радуги сияла украшенная голограммой французская виза. Я быстренько захлопнул паспорт, засмеялся на солнце и открыл его снова, уже спокойнее. О Господи! Поперек визы стояла жирная черная печать: "Недействительна!". Как недействительна! Только что все было нормально, не мог же я не заметить сразу такого уродства! Со страхом и недоумением рассматривал я заляпанную черной надписью страницу с передней стороны, потом перевернул на заднюю, и у меня чуть слезы не потекли - там, на обратной стороне непорочной чистотой сияла та самая, только что виденная мной переливающаяся из золотистого в зеленый и розовый визовая наклейка, и при ближайшем рассмотрении на ней можно было прочесть - бесплатная. Да, я слышал, что до двадцати пяти лет визу дают бесплатно. Вот и разгадка, почему мне пришлось так долго ждать, дольше всех. Просто они ошиблись. И сначала приклеили Мише платный лейбл, а потом где-нибудь уже на выдаче обнаружили и вернули исправлять. И злобилась на меня выдавальщица поэтому - всегда люди срывают раздражение за свои ошибки на подчиненных. Заглянул я и в свой паспорт - там сияла одна наклейка, такая, как забитая у Миши.

Как же радостно и легко я себя чувствовал, как и не было полутора суток в поезде, опоздания, утренней нервотрепки. Светило солнце, вокруг был праздничный город Москва. Путь в Европу был открыт. Будущее было прекрасным.

Город Lons-le-Saunier, куда мы были приглашены, расположен на юго-восточной окраине Франции, в предгорьях Альп (массив Юра), в шестидесяти километрах от швейцарской Женевы и почти в четырехстах от Парижа. Про то, что можно прилететь с французской визой в Женеву, мы тогда просто не знали. А билет до Парижа стоил, на наш взгляд, слишком дорого. Поэтому был выработан такой план: мы летим до Франкфурта на Майне - это почти вдвое дешевле, оттуда едем своим ходом до Lons-le-Saunier - это около пятисот километров (дней за пять доберемся), пару дней побудем на слете - и своим ходом в Париж (а, может, кто подвезет!). А из Парижа назад во Франкфурт еще пятьсот - опять своим ходом. Три недели на три стороны треугольника, в сумме около полутора тысяч километров (для бешеной собаки семь верст - не крюк!). По карте все получалось нормально.

Билеты я покупал в агентстве "Аэротур" в самом конце Ленинградского шоссе - туда вежливее всего приглашали по телефону, когда я обзванивал от Сани все многочисленные авиакомпании и их посредников. Просторный офис, компьютеры, предупредительные девушки. Билет - целая книжка в суперобложке, но и цена - больше миллиона. Ну и времена пошли - я плачу миллион! Даже сразу два с лишним за два билета. Однако при курсе московских обменных пунктов в 5100 рублей за доллар это чуть больше $400, за два билета до Франкфурта на Майне с оборотом это просто дешево. Странно, что в билетах в графе: "цена в долларах" значится цифра 572 у меня и 529 у Миши (у него молодежная скидка). Где-то хитрит Аэрофлот с курсом рубля, но нам до этого нет дела, лишь бы вез недорого.

Один из самых приятных моментов поездки, я его потом много раз смаковал про себя в воспоминаниях, звонок домой. Коротко доложил Мише: визы стоят, билеты куплены, можно собираться. Париж был всего лишь розовой мечтой - теперь оставалась неделя на сборы.