Андрей Мадисон (Москва)

Всякий текст приурочен отнюдь не только к месту, где происходит его материализация, но и ко времени - историческому времени, которое его порождает и к которому он так или иначе обращен. Историческое время, в которое рождался данный текст, так уж получилось, совпало с моментом объявления Соединенными Штатами крестового похода против талибов и обратно - талибского джихада против США. Тем самым этот момент - очередная проверка толстовского "учения" о непротивлении злу насилием на применимость его к человеческой реальности: не есть ли оно в конце концов обычный юношеский максимализм, чудесным образом доживший до преклонных лет? Или все-таки оно способно влиять на процесс принятия решений?

Отсюда, от момента, и схема построения повествования - концентрическими кругами, от опосредованного Толстого к Толстому непосредственному, от проблемы бытия Толстого в современном мире к проблеме его представления этому самому современному миру.

Ну а предметом, вокруг которого пойдет разговор, является выставка "Юность гения", планируемая в Госмузее Л.Н.Толстого в Москве.

"В самом деле, что должно сделаться в голове какого-нибудь Вильгельма германского, ограниченного, мало образованного, тщеславного человека с идеалом немецкого юнкера, когда нет той глупости и гадости, которую бы он сказал, которая не встречена была восторженным hoch и, как нечто в высшей степени важное, не комментировалось бы прессой всего мира. :Он скажет, что в Китае войска должны не брать в плен, а всех убивать, и его не сажают в смирительный дом, а кричат ура" (известный автор "Письма к фельдфебелю", "Солдатской памятки", "Офицерской памятки" и др. произведений).

Адекватное название событийного ряда, выстроившегося вслед за так называемым "терактами" в Нью-Йорке и Вашингтоне, очевидно (хотя, конечно, очень далеко не все его звенья видны очам в буквальном смысле). Это - афера. (Афера [фр. affaire дело] - темное дело, жульническое предприятие - Словарь иностр. слов. М., 1955, с. 87).

И вот почему - размышление в некоторой последовательности.

Первое. Еще Наполеон Бонапарт подметил (и использовал, как надо), что критически осмысливать информацию в состоянии только процентов десять людей, а прочий "пипл" просто "хавает" ее. Потом разные социологи только уточняли доли процентов в этой картинке, попутно вычислив, что порождать информацию ("творить") способны лишь 0,1, если не 0,01% от человечества.

Распоряжаться таким хозяйством, благоразумно учитывая всяческие расовые, религиозные, экономические и прочие различия, можно как справа налево и слева направо (в политическом измерении), так и сверху вниз и снизу вверх (в религиозном или экономическом измерениях), а также в любой иной системе координат, будь она создана и вброшена в человеческий рынок.

Второе. Поскольку народ к внушению в основном всегда готов, проблема организации сеансов внушения состоит по преимуществу в том, чтобы выстроить их в некую последовательность, ведущую от успеха к успеху. В данном случае это означает: периодически ошарашивать линейную логику "кирпичей" нелинейной логикой "строителей".

При этом тот момент, что системы морали условны, а нравственность не имеет никакого отношения ни к количеству, ни к качеству прокладок и дезодорантов, естественно, не афишируется. Потому что нравственностью удобнее всего спекулировать, оборачивая ситуацию так, что именно ты - и никто другой - ее защитник. "Бескорыстные" стимулы действуют на массу сильнее, чем "корыстные".

Третье. Комплекс взаимоотношений обманщика и обманутого тяготеет к гораздо более сильному комплексу взаимоотношений палача и жертвы, т.е. в итоге - к садомазохистскому комплексу. Это фундаментальная штука, куда более фундаментальная, чем все эти фашизмы и тоталитаризмы, которыми пугают либералы и демократы, которым, в свою, очередь, тоже никуда от этого комплекса не убежать. И об него же всегда будет спотыкаться анархизм, какие бы благородные (в принципе) истины он не провозглашал. Это проблема ответственности: взять ее на себя - или переложить на другого. И чего уж здесь категорически не хотят делать - так это брать на себя ответственность за перекладывание ответственности (знаменитая отмазка: "Я только выполнял приказ!").

"Невзирая на эти могущественные силы, противостоящие демократии, перспективу дальнейшего развития фундаментальной демократизации нельзя считать совершенно безнадежной" (Карл Манхейм, "Человек и общество в эпоху преобразования", 1934 г.). Смешно.

Античная демократия вся сидела на рабстве - в масштабах Аттики. Нынешняя хочет того же - только в мировом масштабе.

Вопрос: что делать в этой ситуации тем, кто имеет хоть какое-нибудь отношению к наследию Толстого? Покамест наблюдаются в основном (хотя все-таки не в целом) два варианта ответа: толстоведы либо делают вид, что ничего не происходит, либо повторяют зады американской пропаганды. Имеет ли это хоть какое-нибудь отношение к букве и к духу толстовского наследия? Очевидно, что - никакого.

Я не вижу смысла соревноваться в сквозном знании творений Толстого и памятовании цитат из них. Если Лев Николаевич что-то понимал в жизни, то писал он явно не для того, чтобы плодить начетчиков.

Поэтому я обойдусь без прямого повторения его слов. Кроме одного, в качестве непременного к правилу исключения, и вот оно: "Городской житель мчится по улице на рысаке не потому, что ему необходимо скоро ехать, а потому что он должен обратить внимание толпы на себя и пощеголять перед ней своей неспособностью ходить".

Эти слова я извлек из газетной вырезки столетней давности, которую невозможно было атрибутировать, когда впервые познавал того "запрещенного" Толстого, которого так и не удалось перетащить из дикого поля российской словесности в ее "цивилизованные" садики, чтобы там поливать, постригать и окучивать. Говорю так потому, что отчасти эту процедуру осуществить таки удалось - и в частности, благодаря планомерной музейной обработке, которая из года в год превращает живую антиномию Толстого в мертвую вещь.

Отнюдь не безбытный, навроде, скажем, разночинца и человека диаспоры, Мандельштама, а напротив, связанный сразу с двумя устоявшимися формами быта - крестьянской и аристократической, Толстой тем не менее бежал из удобной Ясной Поляны. И я позволю себе не поверить в то, что - при его буквально хтоническом чувстве порога - не провидя при этом свою близкую смерть. То есть, ужас перед Ясной Поляной оказался сильнее арзамасского ужаса.

Впервые в Ясной Поляне я побывал в августе 91-го года, ровно за неделю до развала СССР, автостопом. Во второй раз - совсем недавно, на фирменном "толстовском" поезде, считай на десятилетнюю годовщину развала.

Автостоп - это среда. Поезд - это средство. В 1991-м среда автостопа вписала в себя толстовскую музей-усадьбу, диссонанса между ее статикой и динамикой езды не возникло, потому что динамика легко и естественно возобладала. В 2001-м не было уже ничего подобного. Откуда и явилось ощущение: музей - собрание чужих пыльных вещей, свидетельствующих о жизни Толстого не более, чем слова политика о настоящем смысле его действий.

Из обозрения вещей, которым тесно даже в двадцати, или сколько их там, помещениях усадьбы, становится ясно только одно: то, отчего Толстой бежал из Ясной Поляны. Там просто душно.

Но экспозиция устроена так, что выглядит как любование этой духотой. Знаков того, что Толстого коробило и корчило от всего этого нет - и их не подают.

Такое положение было бы нормально и закономерно, если бы это был музей какого-нибудь Юсупова или, предположим, Юдашкина - вещи для таких людей суть и чувства и идеи. Но в случае с Толстым, есть мнение, номер должен строится по принципиально другим правилам. И в том числе потому, что Толстой не только зеркало русской революции (что справедливо), но и прожектор перестройки искусства - от предметного к беспредметному. То есть того самого выведения вещи из автоматизма ее восприятия, которое было названо "остранением". Ближайший аналог толстовской прозы - аналитическая живопись Филонова.

А теперь я должен вернуться к тем словам Толстого, с которых начал, о городском жителе на рысаке то бишь. Они, понятно, имеют в виду ту разницу между видимостью и сущностью, которая преодолевается в обществе обычно тем, что видимость и объявляется сущностью.

К сему старинная байка. Небезызвестный Кук сотоварищи как-то высадился на очередном, так сказать, "открытом" им островке, где навстречу им вышли местные туземцы - представители, натурально, нецивилизованного мира. И вышли они тоже в самом что ни на есть натуральном виде, т.е. голые. Что им и было немедленно поставлено в вину, а на вопрос вождя, что же можно оставлять открытым, сказано вразумительно: лицо. И тогда вождь просто взял и просто сказал Куку: "А у нас везде лицо".

Мораль: Толстого мне не жаль. Ему вряд ли убудет. Потому что он прожил свою жизнь в основном на переднем крае, а большего все равно не дано. Мне жаль тех музейных людей, которые понимая это, вынуждены - потому что таков общий глас - рядить Толстого в тыловика.

Власть вырывает художника из реального контекста реальной жизни и приватизирует его. Образцовый пример тут - юбилейный Пушкин. Взяли "наше все", наполнили "все" отходами "гражданских добродетелей" ("И долго буду тем любезен я народу") и получили в результате официальную историю культуры как V.I.P.-пантеон, от гладких стен которого как раз и отталкиваются все настоящие художники, приступая к своему делу.

Если понимать музейное дело как постоянное приложение к юбилейной аллилуйщине, то музей, конечно, и должен быть складом мертвых артефактов, призванных вызывать эмоции определенного толка - сродни тем, с которыми приходят на кладбище. Точнее - которые озвучивают, произнося прощальные речи у свежих могил.

Причем и сами ораторы, и собравшиеся вокруг них знают, что на самом деле покойный был не таков, каким его представляют (был таков - и сразу стал не таков!).

Впрочем, есть, конечно, беспроблемные и бессобытийные персоны, которым мертвечина задана - Шилов какой-нибудь, например. Перед его музеем давно пора посадить старушек, торгующих искусственными веночками, а в кассе выдавать разовые платки, чтобы растроганные прихожане могли вытирать слезы умиления. Включив стоимость платков в стоимость билета, естественно.

Увидев музей собственного имени, Толстой, нет ни малейшего сомнения, тут же развернулся бы и сбежал из него. По последовательному ряду причин. Он начал с того, что сбежал из современной ему культуры - для иной жизни, а кончил тем, что сбежал из жизни вообще. Он сказал, что собираться для того, чтобы не пить водку - это глупость. То есть, если уж собираться, так именно чтобы пить. И проповедовал, что пить - это грех. Как и блудить. Отчего плакал на коленях перед проституткой, которую только что (его сленг) "отчистил". Утром с западниками он был славянофил, а вечером со славянофилами обращался в западника. Потому что у него было такое свойство - в линейном пространстве становится его перпендикуляром. Или строить в стороне от него другое пространство.

Оппозиции, в которые он себя встраивал, менялись - чтоб не застаивалось напряжение между ними. Не менялась только одна оппозиция, самая абстрактная из них - добра и зла: конкретика толстовской жизни всегда проецировалась на эту абстракцию.

В результате эта самая жизнь, "экзистенция", бытийствование моделировалась как коллаж, имеющий три модальности, три измерения, три поверхности, которые проступают одна сквозь другую: реальное ("событийное") - желаемое ("правила") - оценивающее ("небо").

Совпадение узоров на всех трех уровнях оказывалось возможным разве что в приватной утопии (Ясная Поляна с креслом, тетушкой и т.д.). Толстой всю сознательную жизнь вел войну как минимум на два фронта - с самим собой и с внешним миром, в юности основные силы сражались на первом из них, за победу над собой, в старости - на втором, за победу "учения".

Однако новой религии Толстому - была такая задумка - создать не пришлось (все свелось к микшированию и сепарации). Зато ему первому удалось начать квазирелигию нового типа - соединяющую рафинированные элементы западных и восточных культов и философий. Проект оказался чрезвычайно успешным - модель активно работает и по сей день.

На персональном уровне это, впрочем, дало новый напряг: уровень претензий требовал безбытности, безбытность не задавалась, светская, литературная слава вообще требовала быта (как условия работы), жена, дети - тоже, а духовные величины, на которые ориентировал Толстой, были все почти безбытны - этот конфликт и спалил Толстого: его "верх" хотел, а "низ" не мог (история то бишь не только с "уходом", но и с переходами тоже).

Исток конфликта - в детстве, отрочестве, юности. Мать он не знал совсем, отца почти не знал, отсюда позднейшие сетования: я, мол, один, некому показать мне, как надо, оттого я сваливаюсь в пороки. В итоге Толстой просто взорвал ситуацию - стал сам себе учителем. А потом взорвал ее еще раз, став учителем другим. Так результировались юношеские сентиментальность и высокомерие - через взрыв и последующую дидактику.

Финальный его уход - тот же взрыв, только с коррективом на принципиальную невозможность результата (дидактики). В том числе и в нравственном плане.

Отсюда, как представляется, изначальным, "простым" образом, он же концепуальный камертон экспозиции, посвященной Толстому, может стать вулкан с пропастью у подножия. Типа условно, конечно. Но с безусловной проходкой его через всю экспозицию. Чтоб экспозиция рисовала картину, а не олеографию.

И последнее. Видимо, аргумент от противного. У Толстого уже достаточно мест, где он представлен вещно и предметно (Ясная Поляна, Хамовники, Астапово, теперь еще и Козлова Засека). Литмузей (место, кстати, не имеющее к живому Толстому отношения) логично было бы отдать не под еще одно собрание предметов, а под идейно-художественное осмысление дела Толстого с естественными для всякого живого дела (если оно живое) отсылками в современность и наоборот. Что, вне всяких сомнений, понуждает привлечь к процессу создания экспозиции настоящего художника, способного пресуществить в материале и пространстве идеи, факты и вокабулы. Толстой (и его почитатели) этого определенно заслуживают - или?

1. Юность - это переход от поры подражания к поре выбора. Выбора как перебора, перебирания разных моделей поведения, примеривания их на себя; на себя, естественно, в контексте: от контекста эпохи до контекста непосредственного окружения. Отсюда встает проблема соотношения идеальной (точнее - идеализированной) модели и реального поведения. Поведения, которое обладало бы известным удельным весом, известной синхронной котировкой. Потому что, например, проблема ухода от мира - это никак не проблема юности. Признание, борьба за признание (в мире) - вот стимул.

2. Если детство - это освоение материала, то юность - это освоение отношения к материалу. Научение себя ориентации в рамках оппозиции "своё-чужое" и научение других воспринимать себя в рамках этой оппозиции. Отсюда - акцент на внешних признаках, значительно больший, безусловно, чем в годы зрелости. Если это, конечно, зрелость и выбор состоялся.

3. Тут вообще проблема - проживания (переживания) возрастных состояний. Очень далеко не всем оно свойственно ("Репетилов" в юности и он же в зрелости - это практически одно и то же, реестр стимулов и степень реакции на них не меняются). То есть она же - проблема реагентности. Толстой как человек реагирующий, похоже, остался юным навсегда и даже - молодел. Поскольку расширялся не только список стимулов, но и реакция на них становилась интенсивней. Приведя в конце концов к "уходу", который, в частности, но по существу, был глубоко юношеским актом.

4. Следовательно, как представляется, "юность гения" не может быть только хронологически определенным периодом, как некая подготовительная стадия к чему-то, к неким "свершениям". Хронологические рамки здесь определены чем - производностью от полового созревания или степенью социализации (самоидентификации)? Если первое, то получаем перебор отношений с комплексами, а что касается второго, то "уход" как раз и был главным моментом социализации, т.е. первым шагом во взрослую самостоятельную жизнь. Подчеркиваю: с точки зрения элементарной хронологии - в глубокой старости.

5. Поэтому в случае Толстого, по-видимому, можно говорить о нескольких хронологиях. То бишь, формулируя условно, о хронологии его как художника, как отца семейства, как социального реформатора, как духовного лидера (или нон-лидера) и т.д.

Что в итоге дает как бы парадоес: юности гения, во множественном числе. И, в развитие этого парадокса, получаем: конфликт между данными хронологиями и есть внутренний двигатель Толстого. Каждая из хронологий диктовала свой стиль жизни, стили никак не совмещались (залог динамики), "уходом" проблема была снята, но не разрешена.

6. В "вечной" же "юности" Толстого объяснение того, почему он гипертрофировал одно и элиминировал другое. Скажем, гипертрофировал черты сходства в учениях Будды, Христа, Лао-цзы или Конфуция и элиминировал то, что в них антагонистично.

Это в принципе весьма юное свойство - искать и обязательно находить точку опоры мира в едином, а не во множественном, в данном случае - в моральном императиве. Потому что объект сильного желания может быть только один, в то время как множественность проходит уже по ведомству интеллекта.

7. Имея в виду все вышесказанное, пафос выставки, посвященной юности Толстого, "юности гения", видится в том, что его юность - непреходяща, это более качественный, чем количественный "производственный показатель". И чем менее она выразима в цифрах, тем более неистощима в действии.

Ясно, что условия жизни всемирно известного яснополянского помещика, писателя, старца, бросившего вызов государству, и условия существования музеев его имени, которые от государства зависят - и не только экономически, сильно не походят друг на друга. И потому - хотя бы из чисто этических соображений - заниматься вслед за Толстым антигосударственной пропагандой музеи не имеют права и не должны. Непростой на самом деле пункт, о который музеи не будут спотыкаться, только если будут закрывать на него глаза. Однако будить в людях способность самостоятельной мысли и непредвзятой моральной оценки - в том числе и экспозиционными средствами - это неотъемлемые и право, и обязанность толстовских музеев. Иначе - зачем все это?