Электронная библиотека филологического факультета
1. О семантических моделях тюркизмов в лексической системе русского языка Вопросы синонимии, и в частности лексической синонимии, нашли широкое освещение в отечественной литературе [Филин 1936; Григорьева 1959; Баранникова 1962; 1963; Лукьянова 1966; Очерки 1966; Коготкова 1968; Апресян 1974; РСОИРЯ 1980 и др.]. Однако изучение синонимии как средства семантической характеристики слов определенной тематической группы проводилось недостаточно [Иванова 1958; Блинова 1962, 1975; Woelke 1963]. Нет специальных работ и относительно места, роли и особенностей функционирования заимствований, в частности тюркизмов, в синонимическом ряду русского словаря. А между тем исследование лексики в ее системности предполагает одним из основных компонентов выявление синонимических связей слов. Тюркизм, как любое исконное или заимствованное слово, - понятие 114
историческое, а потому все его лексико-семантические связи (в том числе и синонимические) определяются функционально-стилистическим статусом, характерным для хронологически определенного периода бытования в языке-рецепторе. При заимствовании лексемы обычно имели одно значение, причем, как правило, связанное с основным значением этимона (халат, штаны, шаровары и т.д.). Оторванные от типологически привычной языковой среды, естественного окружения слов-сородичей, заимствования попадали в чуждое словесное окружение. По внутренним законам языка тюркизмы включаются на разных правах в синонимические ряды, которые по мере приближения к современности все более расширяются за счет заимствований из разных языков. Внутри синонимических рядов идет невидимая, но постоянная борьба конкурирующих лексем за право утверждения. По справедливому замечанию В.Л.Виноградовой, "конкуренция слов и значений служит одной из основных причин (поводов) их изменений, утрат, одним из основных проявлений развития языка" [Виноградова 1977: 7]. Но поскольку слово как акт речи является элементом избирательным, диктуемым назначением, задачей общения, то выбор того или иного члена синонимического ряда определяется экстралингвистическими факторами, в конечном итоге степенью соответствия самой реалии высказываемой мысли, взаимной мотивированностыо слова и обозначаемого им понятия, предмета. Вот почему устаревание реалии или утрата ее целесообразности в материально-бытовой жизни как эхо отзывается в лексико-семантической жизни слова и, напротив, активность ее в быту, расширение сферы использования ведет к утверждению как средства номинации. В качестве примеров первого типа могут быть: бугай, казакин, чикчиры, епанча, терлик, тегиляй, чуга, яга и т.д.; второго типа: сарафан, халат, тулуп и др. Первые из них, не выдержав конкуренции, вышли из употребления, их использование возможно лишь при воспроизведении событий, исторически связанных с их бытованием. Слова второго типа ни до, ни после их появления не имели серьезного конкурента, который мог бы сместить их. Потребность в применении обозначаемых ими предметов и отсутствие каких-либо дублетов превратили сарафан, халат, тулуп в единственные номинации соответствующих реалий. Прослеживание судьбы тюркизмов в русском языке явствует о том, что они не просто влились как безучастные свидетели процесса заимствования, а вступили во взаимодействие с исконными словами, сами подвергаясь перестройке и вызывая обратную перестройку в семном соотношении лексем. Во взаимодействии тюркизмов с исконными словами отмечается 115
два процесса, продиктованные испытанием на конкурс. Один - когда тюркизм представляет обозначение новой реалии, неизвестной русской действительности; в этом случае выделяются: 1) наименование предмета воспринятого, которое пополнило фонд употребительной и потому необходимой лексики; 2) наименование предмета, не нашедшего потребности, спроса со стороны русской действительности и потому не воспринятого и сохраняющего в обозначении налет иноязычного, экзотичного. Второй - когда тюркизм обозначает предмет, имеющий место в русской действительности, но различающийся какими-либо признаками сравнительно с исконной формой. В первом случае отмечается внеконкурсное вхождение, на льготных основаниях единственной номинации предмета; статус в языке указанных разновидностей предопределен их целесообразностью употребления (ср., например, карман, тесьма - с одной стороны, и чалма, бутурлук - с другой). Во втором случае тюркизмы зачастую не выдерживали конкурсного испытания на замещение исконных слов и утверждения в качестве доминирующего члена синонимического ряда. В русском литературном языке есть единичные примеры временного доминирования тюркизма (например, слова башмак, штаны), но и они по истечении времени сдали стилистические позиции. Связь реалии и ее обозначения опосредованна, не раз данная и не случайная, изменения ее мотивированы. Смена обозначений продиктована целесообразностью, насущной необходимостью. Последующие коррективы, вносимые жизнью в мир реалий, ставят заявку на пересмотр того, насколько полно соответствует данное обозначение. И если к этому времени язык располагает другим (или другими) языковым средством (словом) в виде названия сходного, но более приемлемого, современного предмета, - оно начинает вытеснять существовавшее. Иногда происходит размежевание по вариантам значения или по стилю употребления и т.п. - это в том случае, когда все же сохраняется какая-то возможность дифференциации. Если же наступает устаревание реалии с выходом из практического использования, то неизбежно устаревание и её номинации. Последнее принимает две формы: 1) архаизация, т.е. утрата современности и существование в положении утратившего ценность данновременного употребления как не соответствующего нормам времени; 2) превращение в историзм. Архаичное слово редко, но может употребляться как стилистический иронически-шутливо окрашенный вариант слова; историзм же может использоваться лишь в контексте, исторически выдержанном для использования обозначаемой реалии. В связи с этим предполагаем целесообразным рассматривать 116
синонимические связи слов в следующих аспектах: 1) диахроническом, 2) синхроническом (или функционально-стилистическом) и 3) сравнительно-типологическом. 1. Если в синхронном плане синонимию можно рассматривать как готовый словесный результат, то диахронический аспект дает возможность проследить становление этого результата, историю складывания системных связей между близко значимыми словами. Рассмотрим это на примерах некоторых тюркизмов. В русском языке до появления слова штаны существовали названия данного вида одежды: надраги, остегны, гачи, портки, ноговицы. Однако они были неоднозначны и неодинаковы по употреблению: гачи использовались чаще в значении «нижняя часть штанов», порты или портки - в значении «портяное исподнее белье», «подштанники», ноговица известна была в двух значениях: «отдельная часть одежды» и «обуви» [Даль, I: 34б; III: 323; II: 552]; остегнъ//остегны и надраги относились к числу лексем, ограниченных сферой употребления: первая - церковной терминологией, вторая - речью раскольников [Даль, III: 704, 406]. В русский язык слово штаны вошло как обозначение «мужского нижнего платья, надеваемого поверх исподницы». Включившись в синонимический ряд названных слов в качестве его сочлена, тюркизм вскоре стал доминантой ряда. Слово штаны явилось не только обозначением новой реалии, но и стало общим названием сходных видов одежды. Проникшие в XVIII в. панталоны и брюки значительно поколебали положение тюркизма в синонимическом ряду. В процессе взаимодействия синонимов тюркизм, вобрав своеобразия значения вышеназванных слов, закрепил за собой двоякое использование: как «вида женской одежды» (=панталоны) и «вида мужской одежды» (=брюки), но не выдержал конкуренции ни стилистическом уровне - стал разговорным вариантом западных заимствований. Подключенные в XIX в. в синонимический ряд слова шаровары, шальвары, чамбары (чембары) особенно не задели устоявшихся позиций анализируемой лексемы, напротив, скорее расширили возможности ее употребления в качестве дополнительной подмены (семантической: к слову шаровары, стилистической: к книж. шальвары, диал. чембары). В качество обозначения детали одежды - «вшитого в платье мешочка для денег и мелких вещей» в русском языке использовался ряд слов: мошна, мошец, диал. хамъян, калауз, киса, калита, зепь, чпаг, карман (кстати, кроме первых трех, остальные - тюркского происхождения). 117
Первая известная фиксация лексемы калита датируется концом XIV столетия: "...поясъ золот с калитою да с тузлуки..." 1389 г. [СлРЯ, 7: 36]. В русском языке слово имело ряд значений: вплоть до XVIII в. было обозначением «мешочка на поясе» и «мешочка на бедре»; впоследствии стало употребляться как «карман», «сумка», «ножны», «кошелек», «род саквояжа» и т.д. Лексема зепь, судя по первым известным данным памятников письменности, проникла в русский язык на рубеже XVI-XVII вв.: "...да к той же ряске куплено на зепи аршинъ крашенины лазоревы" 1600 г. [СлРЯ, 5: 383], а толкование чпаг через «зепь» Азбуковником 1654 года [КДРС], подтверждает, что рассматриваемый тюркизм был понятным и обычным в употреблении. В XVII в. слово зепь было известно в значении «длинный пристенный ящик, служивший лавкой и шкафом для посуды», «залавок» [СлРЯ, 5: 383]. Однако это значение рано и бесследно утрачено. Дольше сохранились значения «мошна», «сумка», «котомка», «калита». Лексема карман, по данным картотеки ДРС, отмечается с середины XVII в.: "...снял с нево опояску кумачную красную с карманом, а в кармане де была полтина денег" - 1653 г. [СлРЯ, 7: 81]. Правда, есть некоторые косвенные показатели, свидетельствующие о возможно более раннем вхождении ее в русский язык. Но этот материал мы опускаем, поскольку прямого отношения к задачам данного раздела он не имеет. Итак, какое-то время лексема карман составляла с указанными словами синонимический ряд, выполняя определенные функции. Но в дальнейшем она постепенно получила способность замещать своих синонимических собратьев и стала вытеснять их. К концу XVIII - началу XIX в. тюркизм утвердился в качестве стержневой, а для литературного языка позднейшей поры в качестве единственной формы, не имеющей лексического дублета. Среди названий определенного вида головного убора в русском языке известны, например, башлык и капюшон. Лексема башлык в значении «особый вид головного убора» отмечается с первой трети XIX в. Воспринятое поначалу в качестве экзотизма, как название тюрко-кавказского элемента одежды, слово вошло постепенно в число освоенных лексем. Как предмет специфического покроя и назначения башлык не имел аналога, легко вписался в ассортимент одежды и в течение прошлого столетия использовался даже в качестве принадлежности обмундирования в российских войсках [Энц.: 126]. В дальнейшем же с возросшей активностью французского капюшона тюркизм стал сдавать позиции и в настоящее время, еще продолжая сосуществовать в одном синонимическом ряду, заметно перемещается в разряд устаревающих лексических единиц. 118
В произведениях советских писателей (М.Шолохова, В.Вучетича, А.Федичкина и др.) башлык используется преимущественно при описании одежды пред- и революционного периода России, например: "Одеты мы были плохо - ни валенок, ни рукавиц. Редко кому достался полушубок. Носили папахи, заячьи треухи, шапки, кепи, некоторые кутались в башлыки..." [Федичкин 1977: 107]. В современном литературном языке башлык «головной убор» по существу употребляется не в своем первоначальном значении: «суконный теплый головной убор с длинными концами, надеваемый поверх шапки», а в значении слова капюшон - «откидной головной убор, пришитый или пристегиваемый к вороту верхней одежды» [Ожегов 1977: 245], хотя ни один словарь не отмечает этого изменения. В указанном изменении можно усматривать один из способов временного подравнивания к новым семантическим соотношениям в кругу синонимической общности. В процессе развития словарного состава изменилось количественное и качественное соотношение лексем в синонимическом ряду названий обуви. В период вхождения (XVI в.) и первоначального употребления слово башмак выступало в значении «особого вида обуви», определенным образом напоминающего известные с XII в. древнерусские плесницу и калигу, которые не случайно толкуются И.И.Срезневским [Срезневский 1893, I: 46] и Ф.П.Филиным [Филин 1962: 169] через данный тюркизм. Вначале башмаки, очевидно, обозначали обувь типа глубоких галош, которые надевались на ичетыги (чедыги), представляя, таким образом, необходимый и основной элемент комплексной обуви. Прямым подтверждением могут служить показания Крымских дел, где башмаки выступают в сочетании с ичедыгами (чедыгами): "...башмаки съ чедыги. Крымское дело, шиты по атласу по червчатому золотом да серебром волоченым" [Срезневский 1893, II: 962; I: 1181]. Позднее башмаки стали носить отдельно от ичетыг (чедыг), самостоятельно. Изменяются конструктивные формы и назначение башмаков как вида обуви. Башмаки XVI и начала XVII вв. имели остроконечный нос, высокий каблук и толстую подошву; шились из телячьей, конской кожи, из коровьего опойка и юфти; дорогие и нарядные - из сафьяна, атласа и бархата. Имели самую разнообразную расцветку, преимущественно яркую: белые, желтые, алые, зеленые, лазоревые; наиболее употребительный цвет был "червчатый", ярко-малиновый. Нарядные башмаки, особенно царских персон, обильно украшались золотом или серебряной строчкой, кружевами, шелковым пояском, низались жемчугом, а иногда и дорогими каменьями, так что порой не видно было самого материала, из которого они сделаны 119
[Савваитов 1865: 156; Костомаров 1887: 86; Забелин 1901: 534]. В конце XVII - начале XVIII в. с установлением ориентации на Запад в приказном порядке (1699 г.) повелевалось носить венгерскую, немецкую и польскую одежду. Как отмечает А.Терещенко в книге "Быт «русского народа", "портных, башмачников и седельщиков ведено подвергать жестокому наказанию за делание старинных одежд и вещей" [Терещенко 1848: 367]. С этого времени вошли в обиход тупоносые немецкие башмаки с серебряными большими пряжками. В результате постоянных видоизменении, которые были различны и территориально, и сословно, башмак в русском языке стал закрепляться в качестве обозначения неодинакового вида обуви как по фасону, так и материалу изготовления. Это способствовало развитию у тюркизма значения не конкретного вида обуви, а обуви вообще. Не случайно в толковых, энциклопедических, этимологических и терминологических словарях лексема башмак определяется или как «туфля» [Энц., V: 126], или как «полуботинок» [Ожегов 1977: 36], или как «женская и (низкая) мужская обувь» и «род обыкновенной обуви» [Яновский 1803: 357; Яновский 1907: 113; СЦСРЯ, I: 25; Чудинов 1901: 65], т.е. «обувь вообще». Слово башмак получило широкую распространенность, стало достоянием не только книжной, но и общеупотребительной лексики. Степень освоенности тюркизма столь велика, что во многих словарях XVIII-XIX вв., периода широкого употребления, он или не толкуется как всем понятное слово [Лексикон 1783: 90], или включается с пометой «всем известная обувь» [Яновский 1803: 357; Даль, I: 54]. Войдя в синонимический ряд древнерусских слов плесница, калига и др. как нейтральное, межстилевое название новой реалии, определенного вида обуви, сначала потеснив, а затем изжив своих сочленов, башмак на протяжении веков был доминантой синонимического ряда, а позднее единственным средством общенародной номинации соответствующей реалии. В XIX в. в русский язык проникает лексема ботинок и как обозначение конкретного вида обуви довольно быстро начинает вытеснять башмак, уже не имевший к этому времени четкой смысловой заданности. Тюркизм, утративший конкретную понятийно-предметную определенность (это и туфля, и полуботинок, и недифференцированная обувь вообще), не выдержал конкуренции и уступил доминирующее место в синонимическом ряду активному галлицизму. Башмак стал употребляться с оттенком сниженного обозначения, с оттенком несколько отрицательной оценки: грубой обуви. Неслучайно тюркизм 120
прочно вписался в комплекс названий солдатского обмундирования. В художественных произведениях, отражающих события начала - середины текущего столетия, читаем: "Я имею пятьсот тысяч превосходных одеял, восемьсот тысяч пар башмаков для пехоты..." [Толстой 1980: 115]; "...А потом, как при захвате неприятельского дота, солдаты с автоматами рассыпались по посольству… А потом стук кованых башмаков и посты: у входа в посольство, у кабинета посла..." [Дангулов 1972: 60]. В настоящее время наблюдается своеобразное размежевание синонимов, вызванное семантико-стилистическим разграничением: функции нейтрального обозначения определенного вида обуви выполняет, как правило, слово ботинок, лексема же башмак употребляется преимущественно в качестве названия обуви, не имеющей четких конструктивных признаков как стилистически сниженный вариант28. Последнее убедительно подтверждается контекстной позицией тюркизма. Экспрессивная окрашенность его синтаксически проявляется в сочетаемости с кругом пониженного лексического значения, которые в известной степени стандартизированы: стоптанные башмаки, поношенные башмаки, дырявый башмак, смятый башмак и т.п. Примеры в тексте: "Все вполне интеллигентно. Даже вызывающе интеллигентно, если смотреть на меня из толпы телогреек, застиранных свитеров, линялых рубах и стоптанных башмаков, в которые обрядились наши романтики" [Русков 1968: 34]; "Глухарь немощно поспешил за ней, сутулясь, шаркая по цементу поношенными башмаками" [Чивилихин 1978, I: 111]; "…А если закруглить молоток с обеих сторон да над головой мастера повесить другой дырявый башмак, производительность труда возрастет вдвое" [Изв., 1974]; "Рыхлая, с старообразным лицом, лишенным живых красок, с мягким мясистым носом, словно смятый башмак, выступавшим вперед, и большими серыми глазами, смотревшими неласково, она не могла производить впечатления на мужчин" [Салтыков-Щедрин 1975: 220]. Итак, башмак в русском языке в значении «особого фасона низкая обувь» является историзмом, в значении «ботинок» - не столько устаревшим [ТСРЯ, I: 98], сколько стилистически сниженным вариантом. Производное башмачок выступает со значением легкой, изящной обуви как структурно-семантическая форма, отражающая своеобразие семантического сдвига варианта, и включается в синонимический ряд со словом туфля, туфелька. Специализированное значение лексемы башмак, соответствующее какому-то конкретному виду обуви, в каждом случае определенного 121
фасона и материала, наблюдается в диалектах. Так, башмак в значении «тапочки, связанные из грубой пряжи, обычно белой», употребляется в уральских говорах [СРНГ, 2: 163]; «низкая (до щиколоток) кожаная обувь домашнего изготовления», «кожаная обувь типа глубоких галош», «ботинок с резинками по бокам», «кожаная праздничная женская обувь» – в различных районах Архангельской области [КАОС]; «детская обувь, связанная из шерсти, либо сшитая из сукна или портянины» - в районах Башкирии [Здобнова 1972: 227] и т.д. В русских говорах имеется множество различных названий, соответствующих по сходству реалий лексеме башмак. Они составляют междиалектный синонимический ряд с доминантой башмак: хлопанцы, оборки, выступки «женские кожаные башмаки на каблуке, с высокими обшитыми по краям красною тесьмою передками» [Подвысоцкий 1885: 26]; чуня «мягкий башмак, сшитый из материала или вязаный» [ССРНГ: 601]; аларчики «башмачки из юфти или хрома, отороченные кусочками оленьей шкуры» [Элиасов 1980: 52] и т.д. Тюркизм базар, фиксируемый в русском языке с начала XIV века ("Сами пришедше съсhдоша съ коней въ торгу, близъ бо б± тамо базаръ великий. Ник. лет. X, 185. 1319" - [СлРЯ, 1: 65]), долгое время был доминантой синонимического ряда, куда входили такие слова, как торг, торжище, толкучий, толкучка, бавун (южное). Слово рынок, появившееся в Петровскую эпоху, первоначально выступало синонимом-дублетом. Но постепенно слова базар и рынок стали приобретать стилистическую неоднородность. Так, в газетных публикациях последнего десятилетия отражается негативно-оценочная, ироническая окраска слова базар: "Предупредить базар на рынке труда" [Известия, 1992, 4 янв.]; "Пока же нет рынка, а есть базар" [ВК, 1992, 14 янв.]; "Такой вот у нас рынок с базарным лицом" [ВК, 1998, 5 дек.]. В настоящее время рынок все чаще употребляется в значении «форма экономического хозяйствования» и начинает восприниматься как слово, выражающее более цивилизованные отношения, чем базар. Тюркизм базар в прямом значении, еще сохраняя определенную конкурентоспособность, однако несколько утрачивает свои позиции в стилистическом отношении. Слово базар начинает выступать активнее в переносном, оценочно-сниженном значении - «крик, беспорядочный говор, шум»: "Низкий уровень общего развития, грубая и примитивная речь, драки в парламенте - все это невольно напоминает колхозный рынок, в смысле базар" [ВК, 1995, 13 окт.]. Слово ярлык, фиксируемое в русском языке с XIII века [Срезневский, 111: 1660], первоначально было известно в значении 122
«жалованная грамота татарских ханов». Лишь поздними и ныне функционирующими являются два значения: «наклейка на предмете, товаре» и «шаблонное прозвище, формально характеризующее кого-либо, что-либо». Синонимический ряд с первым из этих значений раньше включал такие слова, как квиток, расписка, сигнатурка [Преображенский, II: 139], которые со временем утратили свою активность в качестве синонимов. В настоящее время, по данным Словаря синонимов русского языка З.Е.Александровой, синонимический ряд состоит из трех слов: этикетка, ярлык, наклейка [Александрова: 598]. Западное по происхождению слово этикетка, которое отмечается словарями с XIX века [Фасмер, IV: 523], выступило серьезным конкурентом слову ярлык в значении «наклейка». Наряду с формой этикетка употреблялась и форма этикет в значении «наклейка», «ярлык на чем-либо»; об этом свидетельствуют примеры из художественной литературы. Например: "На украшение стен идут и конкретные бумажки и водочные ярлыки и этикеты из-под папирос, и эта бедность совсем не вяжется с солидной постелью и крашеными полами" [Чехов, 14-15: 14]; "Сингалезы уже тащили по трапу сундук..., весь испещренный разноцветными этикетами отелей" [Бунин, II: 33]. Однако форма этикет «наклейка» в русском языке не утвердилась. Лексема этикет употребляется в другом значении - «установленный порядок поведения, форм обхождения где-либо» [СРЯз, IV: 769]. Произведения художественной литературы конца прошлого века еще отражают активное употребление слова ярлык параллельно со словом этикетка: "В переднем углу, возле икон, были наклеены бутылочные ярлыки и обрывки газетной бумаги - это вместо картин" [Чехов, 9: 281; 1894-1897]; "По этикеткам на бутылках видно, что не ждали Чаплина... Не могли они рисковать, чтоб он остался недоволен обедом и винами" [Чернышевский, Пролог - ССРЛЯ, 17: 1937-1938]. Но уже в нынешнем столетии предпочтение отдается слову этикетка: "Цвет поглядел на зеленое с золотом этикетку хрустального флакона и прочел в слух..." [Куприн А.- ССРЛЯ, 17: 1937]; "Гриша, шевеля губами, внимательно читает этикетки на бутылках" [Горький М.- СРЯз, 4: 769]. В настоящее время лексема ярлык в значении «наклейка» заметно утрачивает активность употребления и свои позиции в синонимическом ряду сравнительно со словом этикетка. Тюркизм ярлык, сдавая позиции в значении «наклейка», однако, стал активизироваться в другом - переносном значении. Вначале это 123
значение было внеоценочной, стандартной характеристикой лица (или предмета). Так, в романе "Война и мир" Л.Толстого есть тому подтверждение: "В исторических событиях так называемые великие люди суть ярлыки, наименование событию, которое так же, как ярлыки, менее всего имеют связи с самим событием" [Толстой, 3: 7]. Но впоследствии это вторичное значение тюркизма стало обрастать признаком негативной оценки лица, средством отрицательной характеризующей семантики. Например: "... о личности этого человека правдиво писать крайне трудно, вот уже сорок лет к его фигуре прочно приклеился ярлык "зловещая" [ВК, 1994, 5 апр.]. Слово этикетка тоже известно в аналогичном разговорно-пренебрежительном значении: "Ходит с этикеткой таланта и зазнался" [ТСРЯ, 4: 1437]. Однако в этом значении оно не прижилось в языке, уступив активные позиции тюркизму. В синонимический же ряд к словам этикетка, наклейка, ярлык в последнее время проникает английское слово лейбл, очевидно, с перспективой на активное функционирование. Слово лошадь, судя по первым фиксациям, датируемым началом XII века [СлРЯ, 8: 288], появилось в русском языке позже, чем конь (XI - XII вв. – [СлРЯ, 7: 287]) и первоначально вошло как наименование по половому различию. Слово лошадь вскоре, однако, приобретает функции общеродового понятия, и в лексикографических источниках оба слова толкуются одно через другое. В синонимическом ряду, куда входят, кроме слов лошадь и конь, книжное, ироническое буцефал, народно-поэтическое сивка, крестьянское разговорное савраска, кляча (плохая), скакун (резвая), разговорное одер, книжное ироническое росинант [Александрова: 216], тюркизм лошадь является доминантой. В современном русском языке слово конь чаще выступает в значениях: «самец лошади», «верховой, воинский конь». Слово лошадь употребляется для обозначения общеродового названия животного, самки и тяглового животного; реже - для обозначения воинского, верхового коня. Выступая в своих основных значениях в качестве нейтрально-стилевого обозначения, в переносном значении тюркизм приобретает снижение-негативный характер. Через восприятие «плохой конь», «рабочий скот» словом лошадь в речевой ситуации называют неповоротливого, неуклюжего человека. В итоге стало стираться изначальное противопоставление слов лошадь и конь по половому различию и укрепляться различие функциональное и стилевое. Тюркизм алый фиксируется памятником 1351 года 124
[Срезневский, 1: 20]; по мнению В.Д.Аракина, он был известен в русском языке уже во второй половине XIII века [Аракин 1974: 114], т.е. задолго до употребления слова красный как цветообозначения. Вызывает, кстати, определенное сомнение подача в качестве первых по фиксации примеров на прилагательное красный в интересующем нас значении в Словаре русского языка XI - XVII вв.: "Одинцовъ твоихъ пограбили татарове и сокольника твоего, которой кречатъ красной везъ". Крым. д. II, 283. 1516 г. и "Васька Семенов сын, ростом невелик... очи красны". Новг. каб. кн. I, 75. 1603 г. – [СлРЯ, 8: 20]. Во-первых, текстовой материал в общем контексте можно понимать и как иллюстрацию слова в исходных значениях слова красный - «красивый», «очень хороший», «превосходный». Во-вторых, и кречет, и очи, скорее всего, были не в нашем понимании красными, а в одном из перечисленных в скобках уточнителей: "Красный (а также бурый, рыжий, карий, коричневый, с красноватым оттенком)". И более убедительным тогда представляется третий пример, датируемый XVII веком, где совершенно отчетливо проявляется современное значение слова красный: "Видом сардион красен аки кровь". Алф. 203 об. XVII в. [СлРЯ, 8: 19-21]. В древнерусском языке бытовали четыре лексемы для обозначения красного цвета: червленый, червчатый, чермный и багряный. Кроме этих слов в русский синонимический ряд входили также: багровый, пунцовый, пурпурный, рдяный, рубиновый, коралловый, кровавый, огневой, огненный, киноварный, кумачовый, кумачный, карминный, кармазинный, червонный, гранатовый, шарлаховый [СлС: 206], называющие различные оттенки красного цвета. Большинство этих слов устарело, утратило активность или малоупотребительно в качестве синонима. С точки зрения взаимозаменяемости слова алый и красный никогда не были синонимами-дуплетами. Исключением выступают отдельные сочетания, типа: алые губы - красные губы, алые щечки - красные щечки и т.п., в которых тюркизм более употребителен. Не будучи доминантой синонимического ряда, слово алый никогда, однако, не уступало позиции употребления в установившихся сочетаниях (алая заря, алые знамена, алая лента, алая роза, алый цвет, аленький дружок), а напротив, расширило эти возможности как средство поэтически-красочного обозначения. И на протяжении многих столетий тюркизм мирно сосуществует с лексемой красный, обозначая светлую тональность данной цветовой субстанции. Слово алый - пример тюркизма, испытавшего в истории функционирования редкую для тюркских заимствований эволюцию. В основном сохраняя сочетаемость с определенными существительными и 125
нейтрально-стилевой характер, оно несколько тяготеет в своем современном употреблении к книжно-торжественному и поэтическому стилю речи. 2. Синхронический аспект предполагает характеристику синонимов, относительно уравненных современным хронологическим срезом употребления и взаимосвязанных семантико-стилистическими отношениями. В процессе функционирования тюркизм претерпел значительные изменения, что привело к развитию полисемантичности. Многие тюркизмы приобрели способность использоваться для выражения нескольких понятий, как сходных и близких, так и совершенно отдаленных терминологических систем. Употребление тюркизма в новых функциональных сферах вызвало изменение его стилистического статуса и обусловило вхождение его в различные синонимические ряды. Универсальная для всех языков потребность в средствах выражения мысли существующими языковыми возможностями удовлетворяется за счет переосмысления известных лексем, их детерминологизации. В результате общеупотребительное слово, выступая в функции новой профессиональной языковой сферы, становится элементом специальной лексики. По справедливому замечанию Д.Н.Шмелева, функциональная ориентация как неотъемлемый элемент семантической структуры слова является тем стержнем, который обеспечивает лексико-семантическое тождество слова при его разнообразном реальном применении [Шмелев 1973: 234-235]. Одна и та же лексема в зависимости от своей функциональной роли может входить в различные синонимические ряды на правах: общеупотребительного слова, диалектизма, профессионализма или стилистического варианта литературной формы (разговорного, просторечного, жаргонного). В качестве примеров общеупотребительных синонимов выступает небольшое число тюркизмов. Например: башмаки (в ряду башмаки, ботинки), кайма (в ряду кайма, бордюр, окаемка, окаймление, кромка), колпак (в ряду кoлпaк, крышкa, пoкpьшкa), кyшaк (в ряду кушак, пояс, опояска, опоясок, очкур, вышкур), сарафан (в ряду сарафан, атласник, киндяшник, кумачник, шубка), сапоги (в ряду сапоги, чеботы, бахилы, бурки). Большинство из общеупотребительных тюркизмов не имеет синонимов, выступая единственной словесной формой обозначаемого предмета (карман, халат, тулуп, чулки, тесьма и т.п.). Более показательной для тюркизмов является диалектная синонимия. В русских народных говорах все исследуемые лексемы активно включены в синонимические ряды. В зависимости от ареала функционирования 126
семных различий среди тюркизмов можно выделить: а) междиалектные, б) регионально-диалектные и в) внутридиалектные синонимы. Примером междиалектных синонимов могут служить следующие ряды: 1) к слову платок – фата (архан., новгор., волог., яросл. и пенз.), бухарка (курск., тульск., томск.); 2) к слову шапка-ушанка – бухарка (архан., волог., новгор.), чебак (архан., волог., перм., ирк., забайк.), тумак (дон., сиб.); 3) к слову плащ исторически – епанча (архан., волог., гов. Татарстана), кафтан (пск., гов.Татарстана), халат (новосиб., гов.Татарстана). К регионально-диалектным синонимам относятся: 1) яга – в ряду шуба, доха, яга – уральско-сибирский регион; 2) шабур//шабура – в ряду пониток, шабур (шабура) – архангельско-вологодский и сибирский регионы; 3) чулок – в ряду мотня, матица – сибирский регион. В качестве внутридиалектных синонимов выступают многие тюркизмы как семантические диалектизмы. Так, 1) в синонимический ряд манжета, обшлаг – в архангельских говорах входит слово кушак, в новосибирских – шлык; 2) в синонимический ряд кофта, блузка, включаются в пермских говорах балахон, в уральских – кафтан; 3) в синонимический ряд телогрейка, стеганка в русских говорах Башкирии входит бишмет; 4) в синонимический ряд разветвление, развилина, разг. развилка, прост. развилок в новосибирских говорах включается лексема штаны [СРНГО: 600]; 5) в ряд к слову халат – сыба [Аюпова 1975: 12]; 6) к слову кисет в качестве сочленов синонимического ряда подключаются в амурских говорах каптур(а). Особой разновидностью выступает синонимический ряд, в котором для однословной доминанты общенародного употребления в просторечии и говорах имеются двухкомпонентные сочетания лексикализованного значения, которые привносят смягчающе-иронический оттенок. Например, к слову гроб – прост. деревянный тулуп, деревянный кафтан (волог.). Многие тюркизмы в определенных значениях вошли в синонимические ряды профессионализмов. Например, тюркизм армяк как морской термин подключается в ряд синонимов ткань, материя, материал; лексема башмак в одном из пятнадцати значений входит в синонимический ряд со словами капкан, ловушка и т.д. Большинство профессионализмов тюркского происхождения служит для обозначения понятий, имеющих в русском языке лишь описательное выражение, и тюркизмы в этих случаях являются единственными однословными номинациями. Например, клобук, колпак, шапка – в значении «верхний сноп в суслоне»; каблук - «в карнизе пьедестала колонны вогнутая часть его» и «рыболовная снасть», кушак - «поперечная планка на двери» и «учужная забойка»; очкур -»петля» и «затянутый веревкой 127
конец сети»; карман - «выемка, углубление в скале» и «расширенный участок дороги для стоянки транспорта»; тесьма - «то, что вьется узкой длинной полосой, лентой»; чапан - «покров на неживые предметы и отвлеченные понятия»; штаны - «форма обшивки корабля» и «шерсть, перья на внешней стороне ног у животных»; серьги - «кожистые сосульки под шеей баранов, кабанов, коз» и т.д. и т.п. В качестве стилистических синонимов исследуемые тюркизмы представлены весьма скромно, можно указать разг. бран. халат в значении «ленивый, безынициативный, безвольный человек», прост. шутл. колпак в значении «простак, недалекий человек»; прост. сапог - «серый, некультурный человек»; окказионально-авторское шутл. бран. штаны - «непутевый» [Чехов 1956: 69, 71] и примеры из различных русских арго (маклаков, офенских, негородского, воровского и жаргона преступников): гайтан - «тесьма» или «шнурок»; капчик - «сто»; капчук - «сторублевый кредитный билет»; киса - «портмоне»; халат - «пальто»; чеботарь - «сапожник»; феска - «фуражка»; чуха - «шуба» [Дмитриев 1962: 485-501]; зеп - «карман» [Бондалетов 1980: 82]. Довольно широко представлены тюркизмы, получившие в переносном значении (название лица) эмоционально-экспрессивную окраску. Характер отрицательно-оценочного напластования на значение включил анализируемые тюркизмы в синонимический ряд неодобрительно-бранного лексикона. Любопытно отметить, что почти все тюркизмы названий верхней одежды, частично - головных уборов и обуви фиксируются членами синонимических рядов со словами типа: дурак, глупец, неряха, растяпа, невежа, растрепа, оборванец, олух и т.п. Например, в смоленских говорах архалук отмечается в значении «недалекий», «несообразительный», «недотепа», бешмет - «неряшливый», «ленивый», балахон - «разиня»; в говорах Среднего Урала армяк - это «растяпа», в новосибирских говорах - «неуклюжий человек»; на Рязанщине епанча - это «растрепа», «неряха»; в Архангельской области азям означал «оборванец», бахилы - «неуклюжий», «неопрятный человек»; в псковских и тверских говорах зипун - это «невежа»; в калужских говорах бухарка - «прозвище крестьян с изрытым оспой лицом»; в ярославских, московских, калужских и говорах Забайкалья тумак известен как «полоумный, глуповатый, бестолковый человек» и т.п. Тот факт, что среди исследуемых тюркизмов очень мало стилистических синонимов и много эмоционально-экспрессивных диалектной фиксации, не случаен. Видимо, это связано с тем, что названия одежды тюркского происхождения за исключением тех, которые прочно обосновались в языке в качестве единственных или широко используемых обозначений, в основном задержались в диалектах, где в свою очередь, пройдя определенное испытание на целесообразность их, 128
получили оценочно-сниженную характеристику. 3. Сравнительно-типологический аспект, учитывая семантические схождения и расхождения при формальном соответствии лексем, позволяет выявить общее и специфическое в функционировании тюркизмов как членов синонимических рядов в родственных языках. Во всех трех восточнославянских языках в синонимическом ряду к слову плащ на разных правах отмечаются епанча и бурка. Рус. епанча, укр. опанча//опонча, белор. апанча являются примером лексем, которые из некогда имевших общенародное употребление перешли в разряд историзмов. Лексема бурка, хотя и фиксируется словарями современных литературных восточнославянских языков, однако сохраняет специфику обозначения реалии кавказского региона. Наибольшее использование она находит как восточнославянский междиалектный тюркизм. В общевосточнославянский синонимический ряд к слову со значением «пояс» восходит тюркизм очкур. Для украинского языка - это общенародная единица, используемая как в говорах, так и в литературном языке, для русского - междиалектное, а для белорусского языка - локальнодиалектное слово (могил. и полесск. гов.). Общевосточнославянский синонимический ряд - башлык, капюшон в значении «вид головного убора» дополняется следующими тюркизмами и нетюркизмами: в русском языке (его диалектах) - нахлобучка, кулек, шлычка [СРСГБО, II: 183; ССРНГ: 261; СРЯз, IV: 988]; в украинском (его диалектах) - бурка, капа, чапрак, видлога [Гринченко, I: 112; Никовский 1926: 343; Лысенко 1974: 69; в белорусском (его диалектах) - каптур [КИСБЯ; Горецкий 1919: 117]; в полесских говорах - кебеняк//кобеняк [КДТСП]. Многие русские диалектные названия головных уборов объединяет в один синонимический ряд общее переносное значение, так или иначе связанное с обозначением прически: башлык «высокая с начесом прическа» (новосиб.), шлык «шишка волос на голове» (вят., пск.), кичка «женская прическа» (тверск.). Эти лексемы составляют междиалектный общевосточнославянский синонимический ряд, подключая из белорусского языка тюркизм каптур в значении «высокая прическа из длинных волос» [Материалы: 61]; из украинского - лексему бурка в значении «завиток курчавых волос» и колпак «прическа высокая: косы складывают ковпаком, дулькой - когда закручивают» [Никончук 1968: 80; КАТСП]. В междиалектный общевосточнославянский синонимический ряд со значением «кофта», «блузка» включаются: рус. балахон «вид кофты не в талию» (перм.), укр. казакiнка «вид женской кофты в талию» [Дзендзелевський: 44]; белор. каптан «женская кофта» [СБГПЗБ, II: 406; Супрун 1974: 69]. В ряду слов со значением «накидка», наряду с 129
общевосточнославянскими словами бурка, епанча, в русском языке известна чуха [Миртов 1929: 408] и бурнус [Даль, I: 143], в полесских говорах – ковпак и т.д. Некоторые сходные переносные значения, характерные для лексически разных тюркизмов, участвуют в образовании преимущественно двуязычных синонимических рядов. Например: рус. диал. штаны «наружная лузга простых орехов» [Даль, II: 645] и белор. диал. каптур «скорлупа, кожура орехов» [СБГПЗБ, II: 409]; рус. диал. клобук «рогоз» (твер. гов.) и укр. ковпак (=качалка) «соцветья, верхушка, рогоза» [Лысенко 1974: 99]; рус. диал. колпак (клобук, шлык) «верхний «сноп копны» и в говорах правобережного Полесья каптур «десятый сноп, покрывающий копну»; рус. диал. чулок «окружение» ("в чулке был" [КПОС], и в полесских говорах капшук - «окружение» и т.д. Межвосточнославянские языковые синонимические ряды строятся преимущественно не на лексических, а семных различиях тюркизмов. Основная масса исследуемых тюркизмов вошла и первоначально функционировала в целом в сходных значениях; дифференциация их на смысловом уровне в основном шла в плоскости конкретизации и развития новых значений. Причем в наборе расширительного и переносного характера значений отмечаются не только разные, но и общие семные изменения. Так, общевосточнославянское слово колпак «вид головного убора» в русских донских и украинско-белорусских говорах Полесья обозначает «абажур», «гриб» и бран. «простак», «дурак». Общевосточнославянский тюркизм каптур «вид головного убора во всех трех языках обозначает также «верхнюю часть печи»; украинско-белорусской общей сходной семой является - «железное кольцо на конце ступицы колеса» и «рэхва». Общевосточнославянская лексема балахон в значениях «вид верхней одежды» и «плохо сшитая одежда» получила в русско-белорусских говорах дополнительную общую предметную конкретизацию, обозначая «холщовый плащ» и «кофту, а в русско-украинских - «халат» и «просторное женское платье» [ПОС, 1: 100; АОС, 1: 101-102; СТНГ, 2: 75; Горецкий 1919: 26; Касьпярович 1927: 32; Буряченко 1911: 7] и т.д. Сходные семы вводят соотносительные тюркизмы в соответствующие общезначные восточнославянские синонимические ряды. Семы, характерные для одного языка, включают одну и ту же общевосточнославянскую лексему в синонимические ряды, специфические для каждого из языков. Лексема каблук при общем формальном сходстве различается в системе восточнославянских языков смысловым объемом, характером вхождения и синонимической активностью. Данный тюркизм в общенародном 130
для русского языка значении в украинском и белорусском языках является, видимо, русизмом, имеет ограниченный ареал распространения [Козырев 1974: 21-22; КАТСП] и выполняет побочную роль как синоним (при белор. абцас, укр. пiдбор). Белорусские и украинские говоры правобережного Полесья в отличие от русских говоров фиксируют большое число профессионально-терминологических значений, которые вводят лексему каблук в синонимические ряды со значением «не одежда», например: «дужка кошелки», «деталь рыболовной снасти», «ярмо», «круг колеса» [СБГПЗБ, II: 352], «часть цепа», «лук, огибающий деревянную борону» [Выгонная 1968: 104], «грабли», «подкова», «обруч в мешке, где лучина» [КАТСП] и т.п. Итак, анализ материала позволяет отметить две тенденции: с одной стороны, сужение функционирования тюркизма приводит к сокращению его участия в синонимическом ряду русской общенародной лексики, с другой - активное употребление в говорах и развитие переносных значений расширяет возможности тюркизмов в плане проникновения их в синонимические ряды в качестве диалектизмов, профессионализмов и слов стилистически сниженного статуса. Прослеживание употребления одноструктурных тюркизмов в синонимических рядах других восточнославянских языков дает возможность установить схождения и расхождения исследуемых заимствований в синонимических рядах родственных языков. 131
Примечания
Главная страница К оглавлению Назад Вперед
|